Русский
Беседы и наставления старца Зосимы
_(е) О русском иноке и о возможном его значении_
Отцы и учители, что есть инок? В просвещенном мире слово сие произносится ныне у иных с насмешкою, у иных как бранное, и это презрение к иноку растет. Ибо, увы, правда, что много среди иноков ленивых, сластолюбцев, распутников и наглых нищих. Указывают на них просвещенные люди: «Вы — праздные, бесполезные члены общества, живете чужим трудом, вы — бесстыдные нищие». А между тем сколько среди иноков кротких и смиренных, жаждущих уединения и пламенной молитвы в тишине! Их менее замечают или вовсе обходят молчанием. И как удивились бы люди, если бы я сказал, что от этих кротких иноков, жаждущих уединенной молитвы, спасение России придет, быть может, еще раз! Ибо они воистину уготованы в тишине и покое «на день и час, на месяц и год». Между тем в уединении своем они хранят образ Христа светлым и незапятнанным, в чистоте Божией правды, от времен Отцов древних, Апостолов и мучеников. И когда придет время, они явят его колеблющимся верованиям мира. Это великая мысль. Звезда сия взойдет с Востока.
Таков мой взгляд на инока, и ложно ли это? слишком ли гордо? Взгляните на мирских и на всех, кто ставит себя выше народа Божия, — не исказился ли в них образ Божий и правда Его? У них наука; но в науке нет ничего, кроме того, что есть предмет чувства. Духовный мир, высшая часть существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с каким-то торжеством, даже с ненавистью. Мир провозгласил царство свободы, особенно в последнее время, но что мы видим в этой их свободе? Одно лишь рабство и самоистребление! Ибо мир говорит:
«Имей желания и удовлетворяй их, ибо имеешь те же права, что и самые богатые и могущественные. Не бойся удовлетворять их, даже умножай свои желания». Вот нынешнее учение мира. В этом они видят свободу. И что же следует из этого права умножения желаний? У богатых — уединение и духовное самоубийство; у бедных — зависть и убийство, ибо права им даны, а средств удовлетворить свои потребности не указано. Утверждают, что мир越来越 соединяется,越来越 связывается в братское общение, побеждая расстояние и заставляя мысли летать по воздуху.
Увы, не верьте такому союзу. Истолковывая свободу как умножение и быстрое удовлетворение желаний, люди искажают свою собственную природу, ибо в них взращиваются многие бессмысленные и глупые желания, привычки и нелепые прихоти. Они живут лишь для взаимной зависти, для роскоши и тщеславия. Иметь обеды, визиты, экипажи, чины и рабов для услужения считается необходимостью, ради которой жертвуют жизнью, честью и человеческим чувством, и люди даже совершают самоубийство, если не могут удовлетворить ее. То же самое мы видим и у тех, кто не богат, а бедные топят свою неудовлетворенную потребность и свою зависть в пьянстве. Но скоро они будут пить кровь вместо вина, их к этому ведут. Спрашиваю вас: свободен ли такой человек? Я знал одного «борца за свободу», который сам рассказывал мне, что когда его в тюрьме лишили табаку, он так страдал от этого лишения, что чуть не пошел и не предал своего дела, лишь бы снова получить табак! И такой человек говорит: «Я борюсь за дело человечества».
Как может такой бороться? на что он годен? Он способен, быть может, на какое-нибудь скорое действие, но долго выдержать не может. И неудивительно, что вместо обретения свободы они погрязли в рабстве, и вместо служения делу братской любви и единению человечества впали, напротив, в раздор и уединение, как говорил мне в моей юности мой таинственный посетитель и учитель. И потому идея служения человечеству, братской любви и солидарности людей все более и более умирает в мире, и действительно, эта идея иногда встречается с насмешкой. Ибо как может человек отряхнуть свои привычки? Что станется с ним, если он в таком рабстве у привычки удовлетворять бесчисленные желания, которые сам себе создал? Он уединен, и какое ему дело до остального человечества? Им удалось накопить большую массу предметов, но радости в мире стало меньше.
Монашеский путь совсем иной. Над послушанием, постом и молитвой смеются, но только через них лежит путь к настоящей, истинной свободе. Я отсекаю свои излишние и ненужные desires, я смиряю свою гордую и своевольную волю и бичую ее послушанием, и с Божией помощью достигаю свободы духа, а с нею и духовной радости. Кто более способен воспринять великую идею и служить ей — богач в своем уединении или человек, освободившийся от тирании вещей и привычек? Инока упрекают за его уединение: «Ты затворился в стенах монастыря ради собственного спасения и забыл братское служение человечеству!» Но мы увидим, кто будет ревностнее в деле братской любви. Ибо в уединении не мы, а они, хотя они этого не видят. Встарь вожди народа выходили из нашей среды, и почему бы им не выйти снова? Те же кроткие и смиренные подвижники восстанут и выйдут на дело великое. Спасение России — от народа. И русский инок всегда был на стороне народа. Мы уединены только тогда, когда уединен народ. Народ верит, как и мы, и неверующий реформатор ничего никогда не сделает в России, даже если он искренен сердцем и гениален. Помните это! Народ встретит атеиста и победит его, и Россия будет единой и православной. Берегите крестьянина и блюдите его сердце. Продолжайте воспитывать его тихо. Это ваш долг, как иноков, ибо крестьянин носит Бога в сердце своем.
(_f_) _О господах и слугах, и о том, можно ли им быть братьями в духе_
Конечно, я не отрицаю, что и в крестьянах есть грех. И огонь разложения распространяется видимо, ежечасно, действуя сверху вниз. Дух уединения приходит и на народ. Поднимаются ростовщики и пожиратели общины. Уже купец все более и более жаждет чинов, стремится показать себя культурным, хотя не имеет и следа культуры, и для этой цели подло презирает свои старые традиции и даже стыдится веры отцов. Он посещает князей, хотя сам лишь испорченный мужик. Крестьяне гниют в пьянстве и не могут стряхнуть с себя этой привычки. И какая жестокость к женам, даже к детям! Все от пьянства! Я видел на фабриках девятилетних детей, тщедушных, рахитичных, согбенных и уже развращенных. Душная мастерская, грохот машин, работа весь день, сквернословие и пьянство, пьянство — разве это нужно сердцу маленького ребенка? Ему нужны солнце, детские игры, добрые примеры вокруг и хоть немного любви. Не должно больше этого быть, иноки, не должно быть больше истязания детей, восстаньте и проповедуйте это, спешите, спешите!
Но Бог спасет Россию, ибо хотя крестьяне развращены и не могут отречься от своего мерзкого греха, все же они знают, что он проклят Богом и что они поступают дурно, согрешая. Так что наш народ все еще верит в праведность, имеет веру в Бога и проливает слезы умиления.
Иное дело — высшие классы. Они, следуя науке, хотят основать справедливость на одном лишь разуме, но не со Христом, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, что нет греха. И это последовательно, ибо если нет Бога, то что такое преступление? В Европе народ уже восстает против богатых с насилием, и вожди народа повсюду ведут их к кровопролитию и учат их, что гнев их праведен. Но их «гнев проклят, ибо жесток». Но Бог спасет Россию, как спасал ее много раз. Спасение придет от народа, от его веры и кротости.
Отцы и учители, блюдите веру народа, и это не будет мечтой. Всю жизнь меня поражало в нашем великом народе его достоинство, его истинное и благопристойное достоинство. Я видел это сам, могу засвидетельствовать, я видел и дивился этому, я видел это вопреки униженным грехам и нищенскому виду нашего крестьянства. Они не раболепны, и даже после двух веков крепостничества они свободны в обращении и осанке, но без наглости, и не мстительны, и не завистливы. «Ты богат и знатен, ты умен и талантлив, — ну и будь им, Бог с тобой. Я уважаю тебя, но знаю, что и я человек. Тем самым, что я уважаю тебя без зависти, я доказываю свое человеческое достоинство».
Воистину, если они этого не говорят (ибо еще не умеют этого сказать), то так они поступают. Я видел это сам, знал это сам, и, поверите ли, чем беднее наш русский мужик, тем заметнее в нем это безмятежное добро, ибо богатые из них по большей части уже развращены, и многое здесь происходит от нашей небрежности и равнодушия. Но Бог спасет Свой народ, ибо Россия велика в смирении своем. Я мечтаю видеть и, кажется, уже ясно вижу наше будущее. Сбудется, что даже самый развращенный из наших богачей в конце концов устыдится своего богатства перед бедным, а бедный, видя его смирение, поймет и уступит ему, с радостью и лаской отзовется на его почетный стыд. Верьте мне, что этим кончится; к этому все и движется. Равенство обретается лишь в духовном достоинстве человека, и это будет понято только у нас. Если бы мы были братьями, было бы и братство, но прежде этого они никогда не сойдутся в разделе богатства. Мы сохраняем образ Христа, и он воссияет, как драгоценный алмаз, всему миру. Да будет так, да будет так!
Отцы и учители, однажды случилось со мною трогательное происшествие. В странствиях моих я встретил в городе К. моего старого денщика Афанасия. Восемь лет прошло, как я расстался с ним. Он случайно увидел меня на рынке, узнал, подбежал ко мне, и как же он был рад! Он просто накинулся на меня: «Барин дорогой, это вы? Неужели я вас вижу?» Он повел меня к себе домой.
Он уже не был в армии, он женился и уже имел двух маленьких детей. Он и жена его зарабатывали на жизнь, торгуя вразнос на рынке. Комната его была бедная, но светлая и чистая. Он усадил меня, поставил самовар, послал за женой, точно мое появление было для них праздником. Он привел ко мне детей: «Благословите их, батюшка».
«Мне ли благословлять их? Я только смиренный инок. Я помолюсь за них. А за тебя, Афанасий Павлович, я молился каждый день с того самого дня, ибо все началось от тебя», — сказал я. И я объяснил ему это, как мог. И что же вы думаете? Человек все глядел на меня и не мог поверить, что я, его прежний барин, офицер, стою теперь перед ним в таком виде и положении; это вызвало у него слезы.
«О чем ты плачешь? — сказал я. — Лучше возрадуйся обо мне, милый друг, которого я никогда не забуду, ибо путь мой радостный и веселый».
Он немного говорил, но все вздыхал и умиленно покачивал надо мной головой.
«А что сталось с вашим состоянием?» — спросил он.
«Я отдал его в монастырь, — ответил я; — мы живем в общине».
После чаю я стал прощаться, и вдруг он вынес полтину на пожертвование в монастырь, а другую полтину, я видел, он поспешно сунул мне в руку: «Это вам на странствия, может пригодиться, батюшка».
Я взял его полтину, поклонился ему и его жене и вышел, радуясь. И по пути я думал: «Вот мы теперь оба — он дома, а я на дороге, вздыхаем и покачиваем головами, без сомнения, и все же радостно улыбаемся в веселии сердец наших, вспоминая, как Бог устроил нашу встречу».
С тех пор я его больше не видел. Я был его господином, а он моим слугой, но теперь, когда мы обменялись любящим поцелуем с умягченными сердцами, между нами возникла великая человеческая связь. Я много думал об этом, и вот что я теперь думаю: неужели немыслимо, чтобы это великое и простодушное единение со временем стало всеобщим среди русского народа? Я верю, что это сбудется и что время близко.
И о слугах прибавлю следующее: в старые дни, когда я был молод, я часто гневался на слуг; «повар подал что-то слишком горячее, денщик не вычистил моего платья». Но научила меня тогда лучше одна мысль моего дорогого брата, которую я слышал от него в детстве: «Достоин ли я, чтобы другой служил мне и мною помыкал в своей бедности и невежестве?» И я тогда удивлялся, что такие простые и самоочевидные идеи так медленно приходят нам в голову.
Невозможно, чтобы на свете не было слуг, но поступай так, чтобы твой слуга был свободнее духом, чем если бы он не был слугой. И почему я не могу быть слугой моему слуге и даже дать ему это заметить, и без всякой гордости с моей стороны и без всякого недоверия с его? Почему бы моему слуге не быть мне как родному, чтобы я мог принять его в мою семью и радоваться этому? Даже теперь это можно сделать, но это приведет к великому единению людей в будущем, когда человек не будет искать слуг для себя и не пожелает обращать своих ближних в слуг, как теперь, но, напротив, будет всеми силами сердца желать быть слугой всех, как учит Евангелие.
И может ли быть мечтой, что в конце концов человек обретет свою радость лишь в делах света и милосердия, а не в жестоких удовольствиях, как теперь, — в обжорстве, блуде, тщеславии, хвастовстве и завистливом соперничестве друг с другом? Я твердо верю, что это не мечта и что время близко. Люди смеются и спрашивают: «Когда же настанет это время и похоже ли, что оно настанет?» Я верю, что с помощью Христовой мы совершим это великое дело. И сколько идей было на земле в истории человечества, которые были немыслимы за десять лет до их появления! Но когда наступал их назначенный час, они являлись и распространялись по всей земле. Так будет и с нами, и наш народ воссияет в мире, и все люди скажут: «Камень, который отвергли строители, соделался главою угла».
И мы можем спросить самих насмешников: если наша надежда — мечта, то когда вы построите ваше здание и устроите дела справедливо одним лишь вашим умом, без Христа? Если они утверждают, что это они идут к единению, то верят в это лишь самые простодушные из них, так что просто диву даешься такому простодушию. Воистину, у них более фантастические мечты, чем у нас. Они стремятся к справедливости, но, отрицая Христа, кончат тем, что зальют землю кровью, ибо кровь взывает к крови, и взявший меч от меча погибнет. И если бы не завет Христов, они истребили бы друг друга до последних двух человек на земле. И эти два последних человека не смогли бы сдержать друг друга в гордости своей, и один убил бы другого, а затем и себя. И это сбылось бы, если бы не обетование Христово, что ради смиренных и кротких сократятся дни.
Когда я еще носил офицерский мундир после моей дуэли, я говорил о слугах в светском обществе, и помню, все удивлялись мне. «Что! — спрашивали они. — Нам усаживать наших слуг на диван и подавать им чай?» И я отвечал им: «Почему бы и нет, по крайней мере иногда?» Все смеялись. Вопрос их был легкомыслен, и ответ мой был неясен; но мысль в нем была до некоторой степени верна.
(_g_) _О молитве, о любви и о соприкосновении с мирами иными_
Юноша, не забывай молитвы. Каждый раз, когда молишься, если молитва твоя искренна, в ней будет новое чувство и новый смысл, который даст тебе новое мужество, и ты поймешь, что молитва есть воспитание. Помни также каждый день и, когда можешь, повторяй про себя: «Господи, помилуй всех, предстоящих Тебе ныне». Ибо каждый час и каждое мгновение тысячи людей оставляют жизнь на этой земле, и души их предстают пред Богом. И сколь многие из них отходят в уединении, безвестные, печальные, унылые, что никто не оплакивает их и даже не знает, жили ли они или нет! И вот, быть может, с другого конца земли, молитва твоя об упокоении их вознесется к Богу, хотя ты не знал их, и они не знали тебя. Как трогательно должно быть душе, стоящей в страхе пред Господом, почувствовать в это мгновение, что и за нее есть кому молиться, что на земле осталось существо, которое тоже любит ее! И Бог воззрит на вас обоих милостивее, ибо если ты так пожалел его, то тем более пожалеет Он, Который бесконечно любвеобильнее и милосерднее тебя! И Он простит его ради тебя.
Братья, не бойтесь греха людей. Люби человека и во грехе его, ибо это подобие Божественной любви и есть высшая любовь на земле. Люби все творение Божие, и целое, и каждую песчинку в нем. Люби каждый листок, каждый луч Божий. Люби животных, люби растения, люби все. Если ты полюбишь все, ты узришь Божественную тайну в вещах. Узрев ее, ты начнешь постигать ее лучше с каждым днем. И ты придешь наконец к тому, что возлюбишь весь мир всеобъемлющей любовью. Люби животных: Бог дал им зачаток мысли и радость безмятежную. Не смущай ее, не мучь их, не лишай их счастья, не противься намерению Божию. Человек, не превозносись над животными: они без греха, а ты со своим величием оскверняешь землю своим появлением на ней и оставляешь после себя следы своей нечистоты — увы, это верно почти о каждом из нас! Люби особенно детей, ибо они тоже безгрешны, как ангелы; они живут, чтобы умягчать и очищать наши сердца и как бы руководить нами. Горе тому, кто обидит дитя! Отец Анфим научил меня любить детей. Добрый, молчаливый человек часто во время наших странствий тратил гроши, которые нам подавали, на сласти и лепешки для детей. Он не мог пройти мимо ребенка без умиления. Таков был нрав этого человека.
При некоторых мыслях человек стоит в недоумении, особенно при виде греха человеческого, и спрашивает себя: употребить ли силу или смиренную любовь? Всегда решай — смиренную любовь. Если решишься на это раз и навсегда, ты сможешь покорить весь мир. Смиренная любовь — дивно сильная, сильнейшая из всех вещей, и ничего нет ей подобного.
Каждый день и каждый час, каждую минуту, обходи себя и наблюдай за собой, и смотри, чтобы образ твой был благопристоен. Ты проходишь мимо маленького ребенка, проходишь, злобный, со скверными словами, с гневным сердцем; ты, может быть, и не заметил ребенка, но он видел тебя, и образ твой, непотребный и низкий, может остаться в его беззащитном сердце. Ты не знаешь этого, но, может быть, ты посеял в нем злое семя, и оно может вырасти, и все потому, что ты не был осторожен пред ребенком, потому что не воспитал в себе заботливой, деятельно-благожелательной любви. Братья, любовь — учительница; но нужно уметь ее приобрести, ибо она трудно приобретается, дорого покупается, медленно завоевывается долгим трудом. Ибо мы должны любить не только от случая к случаю, на мгновение, но вечно. Всякий может любить от случая к случаю, даже злой может.
Брат мой просил прощения у птиц; это кажется бессмысленным, но это верно: ибо все как океан, все течет и соприкасается; прикосновение в одном месте отзывается на другом конце земли. Может быть, бессмысленно просить прощения у птиц, но птицам было бы радостнее при тебе — чуточку радостнее, во всяком случае, — и детям, и всем животным, если бы ты был благороднее, чем ты теперь. Все это как океан, говорю тебе. Тогда бы ты и птицам молился, томимый всеобъемлющей любовью, в каком-то восторге, и молился, чтобы и они простили тебе твой грех. Дорожи этим восторгом, каким бы бессмысленным он ни казался людям.
Друзья мои, молитесь Богу о радости. Будьте радостны, как дети, как птицы небесные. И да не смущает вас в делах ваших грех человеческий. Не бойтесь, что он сотрет вашу работу и помешает ее совершению. Не говорите: «Грех силен, злоба сильна, злая среда сильна, а мы одиноки и бессильны, и злая среда изнашивает нас и мешает нашему доброму делу совершиться». Бегите от этого уныния, дети! Есть лишь одно средство спасения: возьми себя и сделай себя ответственным за все грехи людские, это истина, знаете ли, друзья, ибо как только ты искренно сделаешь себя ответственным за все и за всех, ты тотчас увидишь, что это действительно так, и что ты виновен за всех и за все. Но перекладывая свою собственную лень и бессилие на других, ты кончишь тем, что разделишь гордость сатаны и возропщешь на Бога.
О гордости сатаны думаю я так: трудно нам на земле постичь ее, и потому так легко впасть в заблуждение и разделить ее, даже воображая, что мы делаем что-то великое и прекрасное. Действительно, многие из сильнейших чувств и движений нашей природы мы не можем постичь на земле. Да не послужит это камнем преткновения, и не думай, что это может послужить тебе оправданием в чем-либо. Ибо Вечный Судия спрашивает с тебя то, что ты можешь постичь, а не то, чего не можешь. Ты сам это узнаешь впоследствии, ибо тогда ты узришь все правильно и не будешь оспаривать. На земле мы действительно как бы заблудились, и если бы не драгоценный образ Христа пред нами, мы погибли бы и совсем пропали, как род человеческий до потопа. Многое на земле скрыто от нас, но взамен того нам дан драгоценный таинственный залог нашей живой связи с миром иным, с миром горним и высшим, и корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему философы говорят, что мы не можем постичь сущность вещей на земле.
Бог взял семена из миров иных и посеял их на этой земле, и взрастил сад Свой, и взошло все, что могло взойти, но взращенное живет и живо лишь чувством своего соприкосновения с мирами иными таинственными. Если это чувство ослабеет или будет уничтожено в тебе, то умирает в тебе и взращенное небесное. Тогда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее. Вот как я думаю.
_(h) Может ли человек судить подобных себе? Вера до конца_
Помни особенно, что ты не можешь быть ничьим судьей. Ибо никто не может судить преступника, пока не осознает, что он такой же точно преступник, как стоящий пред ним человек, и что он, быть может, больше всех виновен в этом преступлении. Когда он поймет это, он сможет быть судьей. Хотя это кажется нелепым, это истина. Если бы я сам был праведен, то, быть может, не было бы и преступника, стоящего предо мной. Если ты можешь взять на себя преступление преступника, которого судит твое сердце, возьми его тотчас, пострадай за него сам, а его отпусти без упрека. И даже если сам закон делает тебя его судьей, действуй в том же духе, насколько возможно, ибо он уйдет и осудит себя горше, чем ты. Если же после твоего поцелуя он уйдет нетронутым и насмехаясь над тобой, да не будет это для тебя камнем преткновения. Значит, его час еще не пришел, но придет в свое время. А если не придет, не беда; если не он, то другой на его месте поймет и пострадает, и осудит и обвинит себя, и правда совершится. Верь этому, верь без сомнения; ибо в этом вся надежда и вера святых.
Трудись не переставая. Если вспомнишь ночью, ложась спать: «Я не сделал того, что должен был сделать», — тотчас встань и сделай. Если люди вокруг тебя злобны и бессердечны и не хотят тебя слушать, пади пред ними и проси у них прощения; ибо воистину ты виновен в том, что они не хотят тебя слушать. А если не можешь говорить с ними в их озлоблении, служи им молча, в смирении, никогда не теряя надежды. Если все люди покинут тебя и даже силою прогонят, тогда, оставшись один, пади на землю и целуй ее, орошай ее слезами твоими, и она принесет плод, даже если никто не видел и не слышал тебя в твоем уединении. Верь до конца, даже если бы все люди сбились с пути, а ты остался единственным верным; и тогда принеси свой дар и восхвали Бога в твоем одиночестве. А если двое вас соберутся — то вот и целый мир, мир живой любви. Обнимите друг друга нежно и восхвалите Бога, ибо хоть в вас двоих совершилась правда Его.
Если ты сам согрешишь и будешь скорбеть до смерти о грехах твоих или о внезапном грехе твоем, то возрадуйся за других, возрадуйся за праведника, возрадуйся, что если ты согрешил, то он праведен и не согрешил.
Если злодеяния людей возмущают тебя до негодования и невыносимой скорби, даже до желания мести злодеям, отвращайся прежде всего от этого чувства. Иди тотчас и ищи себе страдания, как будто ты сам был виновен в этом зле. Прими это страдание и неси его, и сердце твое найдет утешение, и ты поймешь, что и ты виновен, ибо ты мог быть светом для злодеев, как единый безгрешный, и не был для них светом. Если бы ты был светом, ты осветил бы путь и другим, и злодей, быть может, был бы спасен твоим светом от греха своего. И даже если свет твой сиял, а ты видишь, что люди не спаслись им, держись твердо и не сомневайся в силе света небесного. Верь, что если они не спаслись, то спасутся впоследствии. А если не спасутся впоследствии, то спасутся сыны их, ибо свет твой не умрет, даже когда ты умрешь. Праведник отходит, но свет его остается. Люди всегда спасаются после смерти спасителя. Люди отвергают своих пророков и убивают их, но любят своих мучеников и чтут тех, кого убили. Ты трудишься для целого, ты действуешь для будущего. Не ищи награды, ибо велика награда твоя на этой земле: духовная радость, которая даруется только праведнику. Не бойся ни великих, ни сильных, но будь мудр и всегда безмятежен. Знай меру, знай время, изучай это. Когда останешься один, молись. Люби повергаться на землю и целовать ее. Целуй землю и люби ее непрестанной, всепоглощающей любовью. Люби всех людей, люби все. Ищи этого восторга и исступления. Орошай землю слезами радости твоей и люби эти слезы. Не стыдись этого исступления, дорожи им, ибо это дар Божий, и великий; он дается не многим, а только избранным.
_(i) Об аде и адском огне, размышление мистическое_
Отцы и учители, я размышляю: «Что такое ад?» Я полагаю, что это страдание о невозможности любить. Однажды в бесконечном бытии, неизмеримом временем и пространством, духовному существу было дано по пришествии его на землю могущество сказать: «Я есмь и я люблю». Однажды, только однажды, был дан ему момент деятельной _живой_ любви, и для того и дана была ему земная жизнь, а с нею времена и сроки. И счастливое существо отвергло бесценный дар, не оценило его и не возлюбило, презрело его и осталось бесчувственным. Таковой, оставив землю, видит лоно Авраамово и беседует с Авраамом, как сказано нам в притче о богатом и Лазаре, и созерцает рай и может взойти к Господу. Но в том-то и мука его, что взойти к Господу, никогда не любив, быть приближенным к тем, кто любил, тогда как он презрел их любовь. Ибо он видит ясно и говорит себе: «Ныне я имею разумение, и хотя ныне я жажду любить, не будет ничего великого, никакой жертвы в любви моей, ибо земная жизнь моя кончена, и Авраам не придет даже с каплей живой воды (то есть даром земной деятельной жизни) остудить пламенную жажду духовной любви, которая жжет меня ныне, хотя я презирал ее на земле; нет мне больше жизни и не будет больше времени! Хотя бы я с радостью отдал жизнь за других, уже никогда это не может быть, ибо та жизнь, которую можно пожертвовать за любовь, прошла, и теперь пропасть утверждена между тою жизнью и сим бытием».
Говорят об адском огне в материальном смысле. Не вхожу в эту тайну и избегаю ее. Но думаю, что если бы и был огонь в материальном смысле, то они были бы ему рады, ибо, представляю себе, в материальном страдании забылась бы на миг их еще большая духовная мука. Притом же духовную эту муку нельзя отнять у них, ибо страдание это не внешнее, а внутри их. И если бы можно было отнять его у них, то, думаю, стало бы еще горше для несчастных. Ибо даже если бы праведники в раю простили их, взирая на их мучения, и призвали бы их в небо в бесконечной любви своей, то они лишь умножили бы их мучения, ибо пробудили бы в них еще более жгучую жажду ответной, деятельной и благодарной любви, которая теперь уже невозможна. В робости сердца моего представляю себе, однако, что само осознание этой невозможности послужило бы им наконец утешением. Ибо, принимая любовь праведников вместе с невозможностью воздать за нее, через эту покорность и действие этого смирения они достигнут наконец как бы некоторого подобия той деятельной любви, которую презрели в жизни, чего-то вроде внешнего ее выражения.... Простите, друзья и братья, что не умею выразить это ясно. Но горе тем, которые сами убили себя на земле, горе самоубийцам! Я верю, что нет несчастнее их. Говорят нам, что грех молиться за них, и Церковь как бы внешне отрекается от них, но в тайном сердце моем я верю, что мы можем молиться и за них. Любовь никогда не может быть оскорблением Христу. За таковых я внутренне молился всю свою жизнь, исповедую это, отцы и учители, и даже ныне молюсь за них каждый день.
О, есть и такие, которые остаются гордыми и свирепыми даже в аду, несмотря на верное знание и созерцание истины абсолютной; есть страшные, которые всецело предали себя сатане и гордому духу его. Для таких ад — добровольный и вечно пожирающий; они мучаются по собственному выбору. Ибо они прокляли самих себя, проклиная Бога и жизнь. Они питаются своей мстительной гордостью, как голодный в пустыне, сосущий кровь из собственного тела. Но они никогда не насыщаются и отказываются от прощения, проклинают Бога, Который зовет их. Они не могут созерцать живого Бога без ненависти и вопиют, чтобы Бог жизни был уничтожен, чтобы Бог истребил Себя и Свое собственное творение. И они будут гореть в огне своего собственного гнева вечно и жаждать смерти и уничтожения. Но смерти не достигнут....
Здесь рукопись Алексея Федоровича Карамазова обрывается. Повторяю: она неполна и отрывочна. Биографические сведения, например, охватывают только самую раннюю юность отца Зосимы. Из его учения и мнений собраны изречения, очевидно произнесенные в самых разных случаях. Речи его, произнесенные в последние часы, не выделены из остальных, но общий их характер можно уразуметь из того, что имеется в рукописи Алексея Федоровича.
Смерть старца наступила в конце концов совсем неожиданно. Ибо хотя собравшиеся около него в тот последний вечер понимали, что смерть его приближается, все же трудно было представить, что она придет так внезапно. Напротив, друзья его, как я уже заметил, видя его в ту ночь по-видимому таким веселым и разговорчивым, были убеждены, что в состоянии его наступило по крайней мере временное улучшение. Даже за пять минут до смерти его, рассказывали потом с удивлением, невозможно было предвидеть ее. Он как будто внезапно почувствовал острую боль в груди, побледнел и прижал руки к сердцу. Все поднялись с мест и поспешили к нему. Но, хотя и страдая, он все еще смотрел на них с улыбкой, медленно опустился со стула на колени, затем склонил лицо к земле, простер руки и, как бы в радостном исступлении, молясь и целуя землю, тихо и радостно отдал душу свою Богу.
Весть о смерти его тотчас распространилась по скиту и достигла монастыря. Ближайшие друзья покойного и те, кому по положению надлежало, начали устроивать тело по древнему чину, и все иноки собрались в церкви. А еще до рассвета весть о смерти достигла города. К утру весь город говорил о событии, и толпы народа стекались из города в монастырь. Но эта тема будет рассмотрена в следующей книге; здесь же прибавлю лишь, что прежде чем прошел день, случилось нечто столь неожиданное, столь странное, потрясающее и сбивающее с толку в своем действии на иноков и горожан, что спустя столько лет тот день всеобщего напряженного ожидания живо памятен в городе.