War and Peace · CHAPTER I

С конца 1811 года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил Западной Европы, и в 1812 году эти силы — миллионы людей, считая перевозивших и кормивших армию, — двинулись с запада на восток к русской границе, к которой с 1811 года подобным же образом стягивались русские силы. Двенадцатого июня 1812 года силы Западной Европы перешли русскую границу, и началась война, то есть совершилось событие, противное человеческому разуму и человеческой природе. Миллионы людей совершили друг против друга бесчисленные преступления, обманы, предательства, кражи, подделки, выпуски фальшивых денег, грабежи, поджоги и убийства, каких целые века не записаны в летописях всех судебных учреждений мира, но которые совершавшие их тогда не считали преступлениями.

Что произвело это необычайное событие? Каковы были его причины? Историки с наивной уверенностью говорят нам, что причины его — обиды, нанесенные герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, честолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и тому подобное.

Следовательно, стоило бы только Меттерниху, Румянцеву или Талейрану между выходом и вечером уделить надлежащее внимание и написать более ловкую ноту, или Наполеону написать Александру: «Мой уважаемый брат, я согласен возвратить герцогство герцогу Ольденбургскому», — и войны бы не было.

Мы понимаем, что современникам дело представлялось таким. Наполеону, естественно, казалось, что войну вызвали интриги Англии (как он, впрочем, и говорил на острове Святой Елены). Членам английского парламента естественно казалось, что причина войны — честолюбие Наполеона; герцогу Ольденбургскому — насилие, совершенное над ним; торговцам — континентальная система, разорявшая Европу; генералам и старым солдатам — необходимость дать им занятие; легитимистам того времени — нужда восстановить les bons principes, а дипломатам того времени — то, что союз России с Австрией в 1809 году не был достаточно хорошо скрыт от Наполеона и что виновата неловкая редакция меморандума № 178. Естественно, что эти и бесчисленное, бесконечное множество других причин, число которых зависит от бесконечного разнообразия точек зрения, представлялись людям того времени; но нам, потомкам, которые смотрят на совершившееся во всем его объеме и постигают его ясный и страшный смысл, эти причины кажутся недостаточными. Нам непонятно, что миллионы христиан убивали и мучили друг друга оттого только, что Наполеон был честолюбив или Александр тверд, или оттого, что политика Англии была хитра, или герцог Ольденбургский был обижен. Мы не можем понять, какое отношение имеют такие обстоятельства к самому факту резни и насилия: почему оттого, что герцог был обижен, тысячи людей с другой стороны Европы убивали и разоряли жителей Смоленска и Москвы и были ими убиваемы.

Нам, их потомкам, не историкам и не увлеченным процессом исследования и потому могущим смотреть на событие с незатуманенным здравым смыслом, представляется неисчислимое множество причин. Чем глубже мы ищем этих причин, тем больше мы их находим; и каждая отдельная причина или целый ряд причин представляются нам одинаково законными сами по себе и одинаково ложными своею ничтожностью в сравнении с величием событий и своею немощностью — помимо содействия всех прочих совпавших причин — произвести событие. Нам желание или нежелание того или другого французского капрала служить вторичный срок представляется такою же причиною, как и отказ Наполеона вывести войска за Вислу и возвратить герцогство Ольденбургское; ибо если бы он не хотел служить и если бы второй, третий, тысячный капрал и рядовой также отказались, то в армии Наполеона было бы столько же меньше людей и война не могла бы совершиться.

Если бы Наполеон не обиделся требованием, чтобы он отошел за Вислу, и не приказал войскам наступать, войны бы не было; но если бы все его сержанты отказались служить вторичный срок, тогда также не могло бы быть войны. Не могло бы быть войны и тогда, если бы не было английских интриг и герцога Ольденбургского, и если бы Александр не чувствовал себя оскорбленным, и если бы не было самодержавного правительства в России, или революции во Франции и последующей диктатуры и империи, или всего того, что произвело французскую революцию, и тому подобное. Без каждой из этих причин ничего не могло бы случиться. Так все эти причины — мириады причин — совпали, чтобы произвести событие. И потому не было одной причины этого события, но оно должно было совершиться потому, что должно было совершиться. Миллионы людей, отрекшись от человеческих чувств и разума, должны были идти с запада на восток, чтобы убивать себе подобных, точно так же, как за несколько веков перед тем орды людей приходили с востока на запад, убивая себе подобных.

ГЛАВА I

Действия Наполеона и Александра, по слову которых, казалось, совершалось или не совершалось событие, были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по рекрутскому набору. Это не могло быть иначе, потому что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Нужно было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, — солдаты, которые стреляли, возили провиант и пушки, — согласились исполнить волю этих слабых отдельных людей и были приведены к этому бесчисленным количеством разнообразных и сложных причин.

Нам необходимо фатализм в объяснении неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее, непонятнее.

Каждый человек живет для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое-то действие; но как скоро он сделал его, так действие это, совершенное в известный момент времени, становится невозвратимым и принадлежит истории, в которой оно имеет значение не свободное, а предопределенное.

Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы.

Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и его действие, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.

«Сердце царево в руце Божией».

Царь — есть раб истории.

История, то есть бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется как орудием для своих целей.

Наполеон, несмотря на то что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser (или ne pas verser) le sang de ses peuples, — как писал ему Александр в последнем письме своем, — никогда более не был подчинен тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя по отношению к себе, как ему казалось, по своему произволу) делать для общего, для истории то, что должно было совершиться.

Люди Запада двинулись на Восток, для того чтобы убивать друг друга. И по закону совпадения причин подошли и совпали с этим событием тысячи мелкие причины для этого движения и войны: упреки за несоблюдение континентальной системы, и герцог Ольденбургский, и движение войск в Пруссию, предпринятое (как казалось Наполеону) для достижения вооруженного мира, и любовь и привычка французского императора к войне, совпавшая с расположением его народа, увлечение обширностью приготовлений, и издержки на приготовления, и потребность тех выгод, которые вознаградят эти издержки, и одушевлявшие его почести в Дрездене, и дипломатические переговоры, которые, по мнению современников, велись с искренним желанием достижения мира и которые только уязвляли самолюбие той и другой стороны, и миллионы миллионов других причин, подделавшихся под совершавшееся событие, совпавших с ним.

Когда созрело яблоко и падает, отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, отяжелело, оттого ли, что ветер стряхивает его, оттого ли, что стоящий внизу мальчик хочет съесть его?

Ничто не причина. Все это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие. И тот ботаник, который найдет, что яблоко падает оттого, что клетчатка разлагается и тому подобное, будет так же прав и так же неправ, как и тот ребенок, стоящий внизу, который скажет, что яблоко упало оттого, что ему хотелось съесть его и он помолился об этом. Так же прав и неправ будет тот, кто скажет, что Наполеон пошел в Москву потому, что он захотел этого, и оттого погиб, что Александр захотел его погибели: так же прав и неправ будет тот, кто скажет, что подкопанная под миллион пудов гора рухнула оттого, что последний рабочий ударил под нее последний раз киркой. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые так же, как ярлыки, менее всего связаны с самым событием.

Каждое их действие, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.

From the close of the year 1811 an intensified arming and concentrating of the forces of Western Europe began, and in 1812 these forces—millions of men, reckoning those transporting and feeding the army—moved from the west eastwards to the Russian frontier, toward which since 1811 Russian forces had been similarly drawn. On the twelfth of June, 1812, the forces of Western Europe crossed the Russian frontier and war began, that is, an event took place opposed to human reason and to human nature. Millions of men perpetrated against one another such innumerable crimes, frauds, treacheries, thefts, forgeries, issues of false money, burglaries, incendiarisms, and murders as in whole centuries are not recorded in the annals of all the law courts of the world, but which those who committed them did not at the time regard as being crimes.

What produced this extraordinary occurrence? What were its causes? The historians tell us with naïve assurance that its causes were the wrongs inflicted on the Duke of Oldenburg, the nonobservance of the Continental System, the ambition of Napoleon, the firmness of Alexander, the mistakes of the diplomatists, and so on.

Consequently, it would only have been necessary for Metternich, Rumyántsev, or Talleyrand, between a levee and an evening party, to have taken proper pains and written a more adroit note, or for Napoleon to have written to Alexander: “My respected Brother, I consent to restore the duchy to the Duke of Oldenburg”—and there would have been no war.

We can understand that the matter seemed like that to contemporaries. It naturally seemed to Napoleon that the war was caused by England’s intrigues (as in fact he said on the island of St. Helena). It naturally seemed to members of the English Parliament that the cause of the war was Napoleon’s ambition; to the Duke of Oldenburg, that the cause of the war was the violence done to him; to businessmen that the cause of the war was the Continental System which was ruining Europe; to the generals and old soldiers that the chief reason for the war was the necessity of giving them employment; to the legitimists of that day that it was the need of re-establishing les bons principes, and to the diplomatists of that time that it all resulted from the fact that the alliance between Russia and Austria in 1809 had not been sufficiently well concealed from Napoleon, and from the awkward wording of Memorandum No. 178. It is natural that these and a countless and infinite quantity of other reasons, the number depending on the endless diversity of points of view, presented themselves to the men of that day; but to us, to posterity who view the thing that happened in all its magnitude and perceive its plain and terrible meaning, these causes seem insufficient. To us it is incomprehensible that millions of Christian men killed and tortured each other either because Napoleon was ambitious or Alexander was firm, or because England’s policy was astute or the Duke of Oldenburg wronged. We cannot grasp what connection such circumstances have with the actual fact of slaughter and violence: why because the Duke was wronged, thousands of men from the other side of Europe killed and ruined the people of Smolénsk and Moscow and were killed by them.