War and Peace · CHAPTER XIV

Было около трех часов, но никто еще не спал, когда квартирмейстер явился с приказом выступать к местечку Островне. Все так же смеясь и разговаривая, офицеры поспешно стали собираться, и опять поставили самовар над грязной водой. Но Ростов, не дождавшись чаю, пошел к эскадрону. Уже светало; дождь перестал, тучи расходились. Было сыро и холодно, особенно в мокрой одежде. Выходя из трактира в сумерках рассвета, Ростов и Ильин оба взглянули под мокрую, блестевшую кожаную крышку докторской брички, из-под фартука которой торчали ноги доктора, в середине которой виднелся чепец докторши и слышалось ее заспанное дыхание.

— Право, премиленькая женщина! — сказал Ростов Ильину, ехавшему с ним рядом.

— Прелесть женщина! — отвечал Ильин с серьезностью шестнадцатилетнего мальчика.

Через полчаса эскадрон стоял на дороге. Была слышна команда: «Садись!» — солдаты перекрестились и стали садиться. Ростов, ехавший впереди, скомандовал: «Марш!» — и гусары, побрякивая саблями, вполголоса разговаривая, конями шлепая по грязи, в четыре ряда двинулись по широкой дороге, обсаженной с обеих сторон березами, вслед за пехотой и батареей, ушедшими вперед.

Рваные, сине-багровые тучи, краснея на востоке, неслись перед ветром. Светало всё больше и больше. Видна становилась та курчавая трава, которая всегда растет по проселочным дорогам, еще мокрая от вчерашнего дождя; висевшие ветви берез, тоже мокрые, качались от ветра и роняли в сторону светлые капли. Всё яснее и яснее становились лица солдат. Ростов ехал с Ильиным, не отстававшим от него, по стороне дороги, между двумя рядами берез.

В походах Ростов позволял себе вольность ездить не на фронтовой лошади, а на казачьей. И знаток и охотник, он недавно достал себе лихую, крупную, добрую, донецкую лошадь, светло-гнедую, с светлою гривой и хвостом, и, когда ехал на ней, никто не мог перегнать его. Ему доставляло удовольствие ехать на этой лошади, и он, думая о лошади, об утре, о докторше, и не думал о предстоящей опасности.

Прежде, идя в дело, Ростов боялся; теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (нельзя привыкнуть к опасности), а оттого, что он научился управлять своею душою перед опасностью. Он привык, идя в дело, обдумывать всё, кроме того, что, казалось бы, более всего было интересно ему, — о предстоящей опасности. Сколько он ни старался, ни упрекал себя в малодушии за первое время своей службы, он не мог достигнуть этого; но с годами это сделалось теперь само собою. Он ехал теперь рядом с Ильиным между березами, изредка вырывая листья с веток, попадавших под руку, иногда трогая лошадь ногою под пах, иногда, не поворачивая головы, отдавая докуренную трубку ехавшему сзади гусару, с таким спокойным и беззаботным видом, как будто он ехал прогуляться. Ему жалко было смотреть на взволнованное лицо Ильина, который много и беспокойно говорил; он по опыту знал то томительное состояние ожидания страха и смерти, в котором находился корнет, и знал, что ничто, кроме времени, не поможет ему.

Как только солнце показалось на чистой полосе из-под туч, ветер затих, как будто он не смел испортить это прелестное после грозы летнее утро; капли всё еще падали, но уже отвесно, и всё затихло. Вышло всё солнце на горизонте и исчезло за длинною тучею, стоявшею над ним. Через несколько минут солнце еще светлее показалось из-за верхнего края тучи, разрывая ее края. Всё осветилось и заблестело. И вместе с этим светом, как будто он отвечал на него, послышались впереди выстрелы орудий.

Не успел еще Ростов обдумать и определить, насколько далеки эти выстрелы, как от Витебска прискакал адъютант графа Остермана-Толстого с приказанием идти рысью по дороге.

Эскадрон объехал пехоту и батарею, которые тоже ускорили шаг, спустился под гору и, пройдя через какую-то пустую, без жителей, деревню, опять поднялся на гору. Лошади начали запотевать, люди раскраснелись.

— Стой, равняйся! — послышалась впереди команда полкового командира. — Налево, шагом марш! — скомандовали из фронта.

И гусары, пройдя по линии войск на левый фланг нашей позиции, остановились позади наших улан, бывших в первой линии. Справа стояла наша пехота густою колонною — это были резервы; выше ее на горе виднелись в чудно-чистом воздухе, утром, косо и ярко освещенные, наши пушки на самом горизонте. Впереди, за лощиной, виднелись неприятельские колонны и пушки. В лощине слышна была наша передовая цепь, уже вступившая в дело и весело перестреливавшаяся с неприятелем.

Ростову, как от звуков самой веселой музыки, стало весело на душе от этих давно не слышанных звуков. Трап-та-та-тап! — хлопали вдруг, то вместе, то быстро один за другим, несколько выстрелов. Опять всё замолкло, и опять как будто хлопушки трещали, по которым кто-то шел.

Гусары простояли около часа на одном месте. Началась канонада. Граф Остерман с свитой подъехал сзади эскадрона, остановился, поговорил с полковым командиром и поехал на гору к орудиям.

Вслед за отъездом Остермана у улан послышалась команда:

— В колонну, стройся, к атаке!

Пехота впереди их раздвинулась в отделения, чтобы пропустить кавалерию. Уланы тронулись, колыхаясь флюгерами пик, и рысью поехали под гору к французской кавалерии, показавшейся внизу налево.

Как только уланы спустились с холма, гусарам было приказано подняться на холм для поддержки батареи. Когда они заняли места, оставленные уланами, спереди прилетели пули, взвизгивая и посвистывая, но, обессилев, падали, не причиняя вреда.

Эти звуки, которых он так давно не слышал, произвели на Ростова ещё более приятное и возбуждающее действие, чем прежние звуки стрельбы. Выпрямившись, он смотрел на открывавшееся перед ним с холма поле сражения и всей душой следил за движением улан. Они стремительно налетели на французских драгунов; в дыму там произошло что-то путаное, и через пять минут наши уланы скакали назад — не на прежнее место, а левее, и среди оранжевых улан на гнедых лошадях и позади них, большой группой, виднелись синие французские драгуны на серых лошадях.

It was nearly three o’clock but no one was yet asleep, when the quartermaster appeared with an order to move on to the little town of Ostróvna. Still laughing and talking, the officers began hurriedly getting ready and again boiled some muddy water in the samovar. But Rostóv went off to his squadron without waiting for tea. Day was breaking, the rain had ceased, and the clouds were dispersing. It felt damp and cold, especially in clothes that were still moist. As they left the tavern in the twilight of the dawn, Rostóv and Ilyín both glanced under the wet and glistening leather hood of the doctor’s cart, from under the apron of which his feet were sticking out, and in the middle of which his wife’s nightcap was visible and her sleepy breathing audible.

“She really is a dear little thing,” said Rostóv to Ilyín, who was following him.

“A charming woman!” said Ilyín, with all the gravity of a boy of sixteen.

Half an hour later the squadron was lined up on the road. The command was heard to “mount” and the soldiers crossed themselves and mounted. Rostóv riding in front gave the order “Forward!” and the hussars, with clanking sabers and subdued talk, their horses’ hoofs splashing in the mud, defiled in fours and moved along the broad road planted with birch trees on each side, following the infantry and a battery that had gone on in front.

Tattered, blue-purple clouds, reddening in the east, were scudding before the wind. It was growing lighter and lighter. That curly grass which always grows by country roadsides became clearly visible, still wet with the night’s rain; the drooping branches of the birches, also wet, swayed in the wind and flung down bright drops of water to one side. The soldiers’ faces were more and more clearly visible. Rostóv, always closely followed by Ilyín, rode along the side of the road between two rows of birch trees.

When campaigning, Rostóv allowed himself the indulgence of riding not a regimental but a Cossack horse. A judge of horses and a sportsman, he had lately procured himself a large, fine, mettlesome, Donéts horse, dun-colored, with light mane and tail, and when he rode it no one could outgallop him. To ride this horse was a pleasure to him, and he thought of the horse, of the morning, of the doctor’s wife, but not once of the impending danger.

Formerly, when going into action, Rostóv had felt afraid; now he had not the least feeling of fear. He was fearless, not because he had grown used to being under fire (one cannot grow used to danger), but because he had learned how to manage his thoughts when in danger. He had grown accustomed when going into action to think about anything but what would seem most likely to interest him—the impending danger. During the first period of his service, hard as he tried and much as he reproached himself with cowardice, he had not been able to do this, but with time it had come of itself. Now he rode beside Ilyín under the birch trees, occasionally plucking leaves from a branch that met his hand, sometimes touching his horse’s side with his foot, or, without turning round, handing a pipe he had finished to an hussar riding behind him, with as calm and careless an air as though he were merely out for a ride. He glanced with pity at the excited face of Ilyín, who talked much and in great agitation. He knew from experience the tormenting expectation of terror and death the cornet was suffering and knew that only time could help him.