Русский
Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследовавших наших улан. Ближе и ближе, расстроенными толпами, подвигались уланы и французские драгуны, преследовавшие их. Уже можно было видеть, как эти люди, казавшиеся маленькими под горой, сталкивались, догоняли друг друга и махали руками и саблями.
Ростов смотрел на то, что делалось впереди, как на травлю. Он чутьем чувствовал, что ежели ударить теперь на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, эту минуту, иначе будет поздно. Он оглянулся вокруг себя. Полковник, стоявший подле него, так же, как и он, не спуская глаз, смотрел на внизу бывшую кавалерию.
— Андрей Севастьяныч, — сказал Ростов, — ведь мы ударим на них...
— Славная бы была штука, — сказал полковник, — а в самом деле...
Ростов, не дослушав его, толкнул лошадь, выехал вперед своего эскадрона, и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, что и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Все это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая. Он видел, что драгуны были близко, что они скачут расстроенные; он знал, что они не выдержат, знал, что только одна та минута, которую нельзя упустить, и он не упустит ее. Пули так возбудительно визжали и свистели вокруг него, а лошадь так порывисто просилась вперед, что он не в силах был удержаться. Он тронул лошадь, скомандовал, и в ту же минуту, услышав за собою топот расстроенного в галоп своего эскадрона, полным махом начал спускаться под гору к драгунам. Как только они спустились под гору, сейчас же, невольно, их рысь перешла в галоп, становившийся всё быстрее и быстрее по мере того, как они приближались к своим уланам и скакавшим за ними французским драгунам. Драгуны были близко. Передние, увидав гусар, начали поворачиваться, задние стали останавливаться. С тем чувством, с которым он перерезал волка, Ростов, выпустив во весь мах своего донца, перерезал путь расстроенным рядам драгун. Один улан остановился, один пеший припал к земле, чтобы не быть смятым, одна лошадь без седока попала в средину гусар. Почти все французские драгуны скакали назад. Ростов, выбрав одного из них на серой лошади, поскакал за ним. Дорогой он налетел на куст; добрая лошадь перенесла его, и, едва справясь с седлом, он увидал, что через несколько мгновений догонит врага, которого он выбрал. Этот француз, по мундиру, должно быть офицер, согнувшись, скакал на серой лошади, подгоняя ее саблей. Через мгновение лошадь Ростова грудью ударилась о зад лошади офицера, чуть не сбив ее с ног, и в ту же минуту Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею француза.
В ту же минуту, как он это сделал, всё оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара, который только слегка порезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и испуга. Ростов придержал лошадь, взглядом отыскивая своего врага, чтобы посмотреть, кого он победил. Французский драгунский офицер одной ногой прыгал на земле, другой зацепился за стремя, и, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса, взглянул он снизу вверх на Ростова. Его бледное, запачканное грязью лицо, белокурое, молодое, с ямочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля битвы, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Прежде чем Ростов решил, что ему делать с ним, офицер закричал: „Je me rends!"[37] Он торопливо, но тщетно хотел высвободить ногу из стремени и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскакавшие гусары высвободили его ногу и подсадили его на седло. Гусары с разных сторон хлопотали около драгун: один был ранен, но, с окровавленным лицом, не отдавал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий поддерживал своего коня, влезая на него гусару. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары поспешно ускакали назад с своими пленными. Ростов поскакал назад, испытывая то же неприятное чувство защемления сердца. Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.
Граф Остерман-Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, поблагодарил его и сказал, что он донесет государю о его молодецком деле и будет ходатайствовать для него о Георгиевском кресте. Когда Ростов был потребован к графу Остерману, он, вспомнив, что он атаковал без приказания, был вполне уверен, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды тем приятнее должны были поразить Ростова; но то же неприятно-неясное чувство нравственно тошнило его. „Да что же меня мучает? — спросил он себя, отъезжая от генерала. — Ильин? Нет, он цел. Осрамил ли я себя чем-нибудь? Нет, всё не то!» Что-то другое мучило его, похожее на раскаяние. „Да, да, этот французский офицер с ямочкой. И помню, как остановилась моя рука, когда я поднимал ее».
Ростов увидал отводимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с ямочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана на руке его была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой в знак приветствия. Ростову всё так же было совестно и чего-то стыдно.
Весь этот день и следующий его друзья и товарищи замечали, что Ростов, не скучая и не сердясь, был молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один и всё что-то обдумывал про себя.
Ростов всё думал о том блестящем своем подвиге, который, к удивлению его, доставил ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, — и никак не мог понять чего-то. «Так, стало быть, наши еще больше боятся! — думал он. — Так, стало быть, и всё-то есть только это, что называется геройством? И разве я делал это для отечества? И чем же он виноват, с своей ямочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. Зачем мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»
Но в то время как Николай рассматривал эти вопросы в самом себе и всё еще не отдавал себе ясного отчета в том, что так смущало его, колесо фортуны на службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. После Островненского дела его заметили, дали ему батальон гусар и, когда нужно было храброго офицера, поручали ему.