Русский
Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться от почестей, не мог не надеть польского мундира, не поддаться внушению июньского утра и не вспылить в присутствии Куракина, а затем и Балашёва.
Александр же отказывал во всех переговорах потому, что чувствовал себя лично оскорблённым. Барклай де Толли старался управлять армией как можно лучше, чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал на французов потому, что не мог удержаться от желания проскакать по ровному полю; и точно так же все те бесчисленные люди, которые участвовали в войне, действовали сообразно своим личным свойствам, привычкам, условиям и целям. Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, воображая, что знают, что они делают и что делают это для себя, а всё-таки они были бессознательными орудиями истории и делали скрытую от них, но понятную для нас работу. Такова неизбежная участь всех деятелей, и чем выше стоят они в людской иерархии, тем менее они свободны.
Деятели 1812 года давно сошли со своих постов, их личные интересы исчезли без следов, и остались одни исторические результаты того времени.
Провидение заставило всех этих людей, стремясь к достижению личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек — ни Наполеон, ни Александр, ни ещё менее кто-либо из участников войны — не имел ни малейшего ожидания.
Причина погибели французской армии в 1812 году нам теперь ясна. Никто не станет отрицать, что причиной гибели французских войск было, с одной стороны, вступление их в глубь России поздно, без всякой подготовки к зимней кампании, а с другой — тот характер, который война приняла от сожжения русских городов и возбуждения ненависти к врагу в русском народе. Но тогда никто не предвидел (то, что теперь кажется очевидным) того, что только таким путём могла погибнуть восьмисоттысячная армия, лучшая в мире и предводимая лучшим полководцем, в столкновении с вдвое слабейшей, неопытной и предводимой неопытными полководцами армией — какова была русская армия. Мало того, что никто не предвидел этого: на русской стороне все усилия были постоянно направлены на то, чтобы помешать тому, что одно могло спасти Россию, а на французской, несмотря на опыт и так называемый военный гений Наполеона, все усилия были направлены к тому, чтобы в конце лета растянуться до Москвы, то есть сделать то самое, что должно было привести их к погибели.
В исторических сочинениях о 1812 годе французские авторы очень любят говорить о том, что Наполеон чувствовал опасность растяжения своей линии, что он искал сражения и что маршалы его советовали ему остановиться в Смоленске, и приводят тому подобные доводы, доказывающие, что опасность кампании была понимаема и тогда. Русские авторы ещё более любят говорить о том, что с начала кампании существовал план скифской войны, завлекавшей Наполеона в глубь России, и этот план приписывают они то какому-то Пфулю, то какому-то французу, то Толю, то самому императору Александру, указывая на записки, проекты и письма, в которых действительно находятся намёки на этот образ действий. Но все эти намёки на то, что случилось, как со стороны французов, так и со стороны русских, выставляются только потому, что они подходят к событию. Ежели бы событие это не совершилось, то намёки эти были бы забыты, как забыты теперь тысячи и миллионы противоположных намёков и ожиданий, бывших тогда в ходу и теперь забытых вследствие того, что событие опровергло их. В заключении каждого события всегда бывает столько предположений, что, как бы ни кончилось событие, всегда найдутся люди, которые скажут: «Я тогда говорил, что это так будет», забывая совсем, что в числе их бесчисленных предположений были и совершенно противоположные.
Предположения о том, что Наполеон сознавал опасность растяжения своей линии, и о том, что русские завлекали врага в глубь России, очевидно, принадлежат к этому разряду, и историки только с большой натяжкой могут приписывать такие соображения Наполеону и его маршалам и такие планы русским военачальникам. Все факты решительно противоречат этим предположениям. Во всё продолжение войны не только не было со стороны русских желания завлекать французов в глубь страны, но всё делалось для того, чтобы остановить их. И не только Наполеон не боялся растяжения своей линии, но он радовался каждому шагу вперёд, как торжеству, и не искал сражения так лениво, как в прежних кампаниях, а очень лениво.
С самого начала войны армии наши разрезаны, и единственная цель, к которой мы стремились, состоит в том, чтобы соединить их, хотя для того, чтобы отступать и завлекать врага в глубь страны, соединение армий не представляло выгоды. Император был при армии для воодушевления её к защите каждой пяди русской земли и не отступления. Огромный Дрисский лагерь устроен по плану Пфуля, и предполагалось отступать далее. Государь упрекал главнокомандующих за каждый шаг отступления. Он не мог допустить мысли о том, чтобы допустить врага даже до Смоленска, и тем более не мог допустить мысли о сожжении Москвы, и когда армии соединились, то государь был недоволен тем, что Смоленск оставлен и сожжён без генерального сражения под его стенами.
Так думал государь, и ещё более русские военачальники и народ были раздражены мыслью, что наши отступают в глубь страны.
Наполеон, разрезав наши армии, двинулся в глубь страны и пропустил несколько случаев сражения. В августе он был в Смоленске и думал только о том, как бы ему идти дальше, хотя, как мы теперь видим, это движение вперёд было явно гибельно для него.
ГЛАВА CXXXIII
Факты ясно показывают, что Наполеон не предвидел опасности движения на Москву, ни Александр, ни русские военачальники тогда и не думали о том, чтобы заманивать Наполеона, а напротив, всё было противоположно этому. Заманивание Наполеона вглубь страны не произошло по чьему-либо плану, — никто не верил в возможность этого; оно произошло вследствие сложнейшей игры интриг, целей и желаний участников войны, которые не имели никакого понятия о неизбежном и о единственном способе спасения России. Всё произошло случайно. Армии были разделены в начале кампании. Мы старались соединить их, с явной целью дать сражение и остановить наступление неприятеля, и этим стремлением, соединяя армии, избегая сражения с гораздо сильнейшим врагом и невольно отводя армии под острым углом, — мы завели французов на Смоленск. Но мы отступали под острым углом не потому только, что французы шли между двумя армиями; угол становился тем острее, и мы отходили тем дальше, потому что Барклай де Толли был непопулярный иностранец, ненавидимый Багратионом (который должен был поступить под его начальство), и Багратион — начальствуя второй армией — старался как можно дольше не присоединяться и не поступать под командование Барклая. Багратион медлил соединением, хотя главная цель всех был этого соединения, — потому что, как он полагал, он подвергал свою армию опасности на этом марше, и ему выгоднее было отступить более влево и более к югу, тревожа неприятеля с фланга и тыла и набирая свою армию на Украине; и, кажется, он это придумывал с тем, чтобы не поступать под команду ненавидимого им иностранца Барклая, младшего его по чину.
Государь был при армии для её воодушевления, но присутствие его, незнание того, что предпринять, и огромное количество советников и планов уничтожили энергию действий первой армии, и армия отступила.
Задумали остановиться в Дрисском лагере, но Паулуччи, целясь быть главнокомандующим, неожиданно своей энергией повлиял на Александра, и весь план Пфуля был оставлен, и всё дело поручено Барклаю. Но так как Барклай не внушал доверия, власть его была ограничена. Армии были разделены, не было единства начальствования, Барклай был непопулярен; но из этой путаницы, разрозненности и непопулярности иностранца-главнокомандующего, с одной стороны, произошли нерешительность и избежание сражения (которого нельзя было не избежать, если бы армии были соединены и на месте Барклая был бы кто-нибудь другой), с другой стороны — всё большее и большее негодование на иностранцев и разжигание патриотического духа.
Наконец государь уехал от армии, и, как единственный удобнейший предлог для его отъезда, было избрано то, что ему нужно воодушевить народ в столицах и поднять вообще народ на войну отечественную. И этою поездкой государя в Москву сила русского войска утроилась.
Государь уехал, чтобы не стеснять единство власти главнокомандующего, и надеясь, что тогда предпринято будет более решительное действие; но начальствование армиями стало ещё более запутанно и бессильно. Беннигсен, цесаревич и рой генерал-адъютантов остались при армии, чтобы наблюдать за действиями главнокомандующего и возбуждать его энергию, и Барклай, чувствуя себя ещё менее свободным, чем под глазами государя, стал ещё осторожнее для решительных действий и избегал сражений.
Барклай стоял за осторожность. Цесаревич намекал на измену и требовал генерального сражения. Любомирский, Бронницкий и Влоцкий и подобные им раздували эту смуту до такой степени, что Барклай, под предлогом препровождения бумаг государю, отправлял этих польских генерал-адъютантов в Петербург и вступал в открытую борьбу с Беннигсеном и цесаревичем.
В Смоленске, наконец, как ни не хотел того Багратион, армии соединились.
Багратион в карете подъехал к дому, занимаемому Барклаем. Барклай надел шарф и вышел навстречу и рапортовал старшему по чину Багратиону.
Багратион, несмотря на старшинство по чину, в этом состязании великодушия, подчинялся Барклаю, но, подчинившись, ещё меньше прежнего был с ним согласен. Багратион лично, по приказанию государя, доносил ему. Он писал Аракчееву, доверенному лицу императора: «Должно быть, как государю моему угодно, но я вместе с министром (Барклаем) работать не могу. Ради Бога, пошлите меня куда-нибудь, хотя бы в полк командиром. Здесь я быть не могу. Весь главный штаб немцами наполнен, так что русскому невозможно жить, и толку никакого нет. Я думал, что истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу».
Рой Бронницких, Винцингероде и тому подобных ещё более отравлял взаимные отношения главнокомандующих, и единства выходило ещё меньше. Готовились дать сражение французам перед Смоленском. Для осмотра позиции послан генерал. Генерал этот, ненавидя Барклая, едет к приятелю своему, корпусному командиру, и, пробыв у него день, возвращается к Барклаю и осуждает, как неудобное со всех сторон, будущее поле сражения, которого он не видел.
Пока происходили споры и интриги о будущем поле сражения, пока мы отыскивали французов, — потеряв их, — французы наткнулись на дивизию Неверовского и подошли к стенам Смоленска.
Надо было принять неожиданное сражение под Смоленском, чтобы спасти наши сообщения. Сражение было дано, и тысячи с обеих сторон были убиты.
Смоленск был оставлен вопреки желанию государя и всего народа. Но Смоленск был сожжён его собственными жителями, обманутыми своим губернатором. И эти разорённые жители, подавая пример другим русским, шли в Москву, думая только о своих потерях, но разжигая ненависть к врагу. Наполеон продвигался дальше, а мы отступали, достигая таким образом именно того результата, который привёл к его гибели.