War and Peace · CHAPTER III

Когда Михаил Иванович вернулся с письмом в кабинет, старый князь, с очками и с прикрышкой на глазах, сидел при открытой конторке, при заставленных свечами, и, держа бумагу в далеко протянутой руке, находился в несколько драматической позе, читая свою бумагу — свои «Remarques», как он называл, — которые должны были быть доставлены государю после его смерти.

Когда Михаил Иванович вошел в кабинет, в глазах князя были слезы — те слезы, которые вызываются воспоминанием о том времени, когда писалась та бумага, которую он теперь читал. Он взял из рук Михаила Ивановича письмо, положил его в карман, спрятал бумаги и вызвал уже давно дожидавшегося Алпатыча.

Князь имел записочку о том, что нужно купить в Смоленске, и, прохаживаясь мимо ожидавшего у двери Алпатыча, стал отдавать свои приказания.

— Первое, бумаги почтовой, слышишь? восемь дестей, вот по образцу; золотообрезной... образчик чтобы непременно был по ней; лаку, сургучу — по записке Михаила Иваныча.

Он походил по комнате и взглянул в свою записку.

— Потом губернатору лично письмо отдать о записи.

Потом были нужны задвижки к дверям новой постройки, непременно той формы, которую придумал сам князь. Потом заказана была переплетная коробка для уложения завещания.

Приказания Алпатычу продолжались более двух часов и всё еще не все были отпущены князем. Он сел, задумался и, закрыв глаза, задремал. Алпатыч пошевелился.

— Ну, ступай, ступай; если что нужно, я пришлю.

Алпатыч вышел. Князь подошел опять к конторке, заглянул в нее, потрогал рукой свои бумаги, опять запер и сел к столу писать письмо губернатору.

Уже было поздно, когда он встал, запечатав письмо. Ему хотелось спать, но он знал, что он не заснет и что самые дурные мысли приходят ему в постели. Он позвал Тихона и пошел с ним по комнатам, чтобы сказать ему, где поставить постель на нынешнюю ночь.

Он всё ходил и примеривался по каждому углу. Всё ему казалось нехорошо, но хуже всего был привычный диван в кабинете. Диван этот был страшен ему, вероятно, по тяжести тех мыслей, которые он передумывал, лежа на нем. Нигде не было хорошо, но лучше всех был уголок за диваном в угольной: он там никогда еще не спал.

Тихон с человеком принесли кровать и стали уставлять.

— Не так, не так! — закричал князь, и сам подвинул ее, отодвинув от угла, и опять придвинул.

«Ну, наконец, всё кончено, теперь отдохну» — думал князь и предоставил Тихону раздевать себя.

Морщась с досады на усилия, которые нужно было сделать, чтобы снять кафтан и панталоны, князь разделся, тяжело опустился на кровать и как будто задумался, презрительно глядя на свои желтые, исхудалые ноги. Он не задумался, а он только медлил перед предстоявшим ему трудом поднять эти ноги на кровать и перевернуться. «О, как тяжело! О, если бы скорее, скорее кончился этот труд и вы бы отпустили меня!» — думал он. Он, сжав губы, в двадцатый раз сделал это усилие и лег. Но едва он лег, как вдруг вся кровать равномерно заходила под ним взад и вперед, как будто тяжело дыша и толкаясь. Это было с ним почти каждую ночь. Он открыл закрывшиеся глаза.

— Нет покоя, проклятые! — проворчал он на кого-то с гневом. — Да, да, что-то еще важное было, что-то очень важное я приберег себе на ночь в постели. Задвижки? Нет, уж сказал про них. Нет, что-то такое, что-то было в гостиной. Княжна Марья что-то врала. Десаль что-то, дурак, говорил. Что-то в кармане, не вспомню...

— Тишка! О чем за обедом говорили?

— Об князе Михаиле...

— Молчи, молчи! — князь стукнул рукой по столу. — Да! знаю, письмо князя Андрея! Княжна Марья читала. Десаль что-то говорил о Витебске. Теперь прочту.

Он велел вынуть из кармана письмо и придвинуть к кровати столик, на котором стояли стакан лимонада и витая спермацетовая свечка, и, надев очки, стал читать. Тут только, в тишине ночи, при слабом свете из-под зеленого колпака, он в первый раз, на мгновение, понял значение того, что написано в письме.

— Французы в Витебске, через четыре перехода они могут быть у Смоленска; может быть, уже там! — Тихон вскочил. — Нет, нет, не надо! — закричал он.

Он положил письмо под подсвечник и закрыл глаза. И ему представился Дунай, светлый полдень, тростники, русский лагерь, и он входит, он, молодой генерал, без одной морщины на лице, бодрый, веселый, румяный, в разрисованный шатер Потемкина, и жгучее чувство зависти к любимцу, так же сильно, как и тогда, волнует его. И он вспоминает все слова, которые были сказаны тогда при первом свидании с Потемкиным. И ему представляется низенькая, толстенькая женщина с жирным, желтым лицом — матушка-императрица, и ее улыбки, и слова, когда она в первый раз милостиво приняла его, и тогда же ее лицо на катафалке и то столкновение, которое было у него тогда с Зубовым из-за ее гроба за право поцеловать ее руку.

— О, скорее, скорее! Вернуться к тому времени, и чтобы нынешнее скорее, скорее кончилось!

When Michael Ivánovich returned to the study with the letter, the old prince, with spectacles on and a shade over his eyes, was sitting at his open bureau with screened candles, holding a paper in his outstretched hand, and in a somewhat dramatic attitude was reading his manuscript—his “Remarks” as he termed it—which was to be transmitted to the Emperor after his death.

When Michael Ivánovich went in there were tears in the prince’s eyes evoked by the memory of the time when the paper he was now reading had been written. He took the letter from Michael Ivánovich’s hand, put it in his pocket, folded up his papers, and called in Alpátych who had long been waiting.

The prince had a list of things to be bought in Smolénsk and, walking up and down the room past Alpátych who stood by the door, he gave his instructions.

“First, notepaper—do you hear? Eight quires, like this sample, gilt-edged... it must be exactly like the sample. Varnish, sealing wax, as in Michael Ivánovich’s list.”

He paced up and down for a while and glanced at his notes.

“Then hand to the governor in person a letter about the deed.”

Next, bolts for the doors of the new building were wanted and had to be of a special shape the prince had himself designed, and a leather case had to be ordered to keep the “will” in.

The instructions to Alpátych took over two hours and still the prince did not let him go. He sat down, sank into thought, closed his eyes, and dozed off. Alpátych made a slight movement.

“Well, go, go! If anything more is wanted I’ll send after you.”

Alpátych went out. The prince again went to his bureau, glanced into it, fingered his papers, closed the bureau again, and sat down at the table to write to the governor.

It was already late when he rose after sealing the letter. He wished to sleep, but he knew he would not be able to and that most depressing thoughts came to him in bed. So he called Tíkhon and went through the rooms with him to show him where to set up the bed for that night.

He went about looking at every corner. Every place seemed unsatisfactory, but worst of all was his customary couch in the study. That couch was dreadful to him, probably because of the oppressive thoughts he had had when lying there. It was unsatisfactory everywhere, but the corner behind the piano in the sitting room was better than other places: he had never slept there yet.

With the help of a footman Tíkhon brought in the bedstead and began putting it up.

“That’s not right! That’s not right!” cried the prince, and himself pushed it a few inches from the corner and then closer in again.

“Well, at last I’ve finished, now I’ll rest,” thought the prince, and let Tíkhon undress him.

Frowning with vexation at the effort necessary to divest himself of his coat and trousers, the prince undressed, sat down heavily on the bed, and appeared to be meditating as he looked contemptuously at his withered yellow legs. He was not meditating, but only deferring the moment of making the effort to lift those legs up and turn over on the bed. “Ugh, how hard it is! Oh, that this toil might end and you would release me!” thought he. Pressing his lips together he made that effort for the twenty-thousandth time and lay down. But hardly had he done so before he felt the bed rocking backwards and forwards beneath him as if it were breathing heavily and jolting. This happened to him almost every night. He opened his eyes as they were closing.