Русский
Долго в эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна своей комнаты, прислушиваясь к звукам крестьянских голосов, доносившихся до нее из деревни, но она думала не о них. Она чувствовала, что не может понять их, сколько бы ни думала о них. Она думала только об одном — о своем горе, которое, после перерыва, внесенного заботами о настоящем, уже казалось ей прошедшим. Теперь она могла вспоминать его и плакать или молиться.
После заката ветер затих. Ночь была тихая и свежая. К полуночи голоса начали затихать, пропел петух, полная луна стала показываться из-за лип, поднялся свежий белый росистый туман, и тишина воцарилась над деревней и над домом.
Картины недавнего прошедшего — болезнь отца и его последние минуты — одна за другой возникали в ее памяти. С грустной отрадой она теперь останавливалась на этих образах, с ужасом отгоняя только один последний — картину его смерти, которую она чувствовала, что не может созерцать даже в воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И эти картины представлялись ей так ясно и в таких подробностях, что они казались то настоящим, то прошедшим, то будущим.
Она живо вспомнила ту минуту, когда с ним сделался первый удар и его тащили под мышки через сад в Лысых Горах, и он что-то бормотал своим беспомощным языком, подергивал седыми бровями и беспокойно и робко смотрел на нее.
«Он и тогда хотел сказать мне то, что сказал мне в день своей смерти, — думала она. — Он всегда думал то, что сказал тогда». И она вспомнила во всех подробностях ту ночь в Лысых Горах, накануне последнего удара, когда она, предчувствуя беду, осталась дома против его воли. Она не спала и украдкой на цыпочках спустилась вниз и, подойдя к двери теплицы, где он ночевал в эту ночь, прислушалась у двери. Страдальческим и усталым голосом он что-то говорил Тихону, говорил о Крыме, о теплых ночах и об императрице. Очевидно, он хотел говорить. «И зачем он не позвал меня? Зачем он не позволил мне быть тут вместо Тихона?» — думала и теперь княжна Марья. «Теперь он уже никому не скажет того, что было у него на душе. Никогда не вернется для него и для меня та минута, когда он мог бы сказать всё, что ему хотелось, а не Тихон, а я бы услышала и поняла его. Отчего я не вошла тогда в комнату? — думала она. — Может быть, он сказал бы мне тогда то, что сказал в день смерти. Он и тогда, разговаривая с Тихоном, два раза спросил обо мне. Ему хотелось видеть меня, а я стояла тут же, за дверью. Ему было грустно и тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он начал говорить с ним о Лизе, как о живой, — он забыл, что она умерла, — и Тихон напомнил ему, что ее уже нет, и он закричал: „Дурак!“ Ему было очень тяжело. Я из-за двери слышала, как он, стонав, лег на кровать и громко закричал: „Боже мой!“ Зачем я не вошла тогда? Что бы он сделал мне? Что бы я потеряла? И, может быть, он тогда утешился бы и сказал бы мне это слово». И княжна Марья вслух произнесла то ласковое слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду-шень-ка!» — повторила она и зарыдала слезами, облегчавшими ее душу. Она теперь видела перед собой его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор, как себя помнила, и которое она всегда видала издалека, а то робкое и слабое лицо, которое она в первый раз близко рассмотрела со всеми его морщинами и подробностями, когда пригнулась к его рту, чтобы расслышать, что он говорил.
«Ду-шень-ка!» — повторила она опять.
«О чем он думал, когда говорил это слово? О чем он думает теперь?» — вдруг пришел ей вопрос, и в ответ на это она увидела его перед собой с тем выражением лица, которое было у него на лице, когда он лежал в гробу, с подвязанным белым платком подбородком. И тот ужас, который охватил ее тогда, когда она прикоснулась к нему и убедилась, что это не он, а что-то таинственное и ужасное, охватил ее и теперь. Она хотела думать о другом, хотела молиться, но не могла ни того, ни другого. Широко открытыми глазами она смотрела на лунный свет и тени, каждую секунду ожидая увидеть его мертвое лицо, и чувствовала, что неподвижность, царившая над домом и в доме, сковывала ее.
— Дуняша! — прошептала она. — Дуняша! — закричала она дико и, вырвавшись из этой тишины, побежала к людской, навстречу ей бежавшим старой няне и девушкам.