Русский
Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике (страдания только что отпустили её); чёрные пряди волос вились вокруг её раскрасневшихся, вспотевших щёк; прелестный розовый ротик с губкой, покрытой волосками, был открыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошёл и остановился перед ней у ножек дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, полные детского страха и волнения, остановились на нём, не меняя своего выражения. «Я вас всех люблю, никому зла не делала, за что я страдаю? Помогите мне», — казалось, говорило её лицо. Она видела мужа, но не понимала значения его появления перед нею теперь. Князь Андрей обошёл диван и поцеловал её в лоб.
— Душенька моя! — сказал он — слово, которого он никогда не говорил ей прежде. — Бог милостив...
Она вопросительно, по-детски и с упрёком посмотрела на него.
«Я ждала от тебя помощи, и никакой, никакой от тебя не получила!» — говорили её глаза. Она не удивилась его приезду; она не поняла, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до её страданий и до их облегчения. Муки начались опять, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.
Вошел доктор. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошёл к ней. Они стали говорить шёпотом, но каждую минуту разговор их прерывался. Они ждали и прислушивались.
— Allez, mon cher, — сказала княжна Марья.
Князь Андрей опять пошёл к жене и сел в соседней комнате, ожидая. Какая-то женщина с испуганным лицом вышла из спальни и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Из-за двери слышались жалкие, беспомощные, животные стоны. Князь Андрей встал, подошёл к двери и хотел отворить её. Дверь держал кто-то.
— Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. — Нельзя!
Он стал ходить по комнате. Крики затихли, ещё прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не её крик, она не могла так кричать, — раздался в спальне. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолчал, но послышался плач ребёнка.
«Зачем принесли туда ребёнка? — подумал в первую секунду князь Андрей. — Ребёнок? Какой... Зачем там ребёнок? Или это родился ребёнок?»
Когда он вдруг понял всё радостное значение этого плача, слёзы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, зарыдал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью вышел из комнаты. Князь Андрей повернулся к нему, но доктор растерянно посмотрел на него и, не сказав ни слова, прошёл мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, остановилась, замялась на пороге. Он вошёл в комнату жены. Она лежала мёртвая, в том же положении, в котором он видел её пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щёк, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытой чёрными волосиками.
«Я вас всех люблю и никому зла не делала, и что вы со мной сделали?» — говорило её прелестное, жалкое, мёртвое лицо.
В углу комнаты что-то маленькое, красненькое, пищало и хрюкало в белых, дрожащих руках Марьи Богдановны.
Через два часа князь Андрей тихими шагами вошёл в кабинет отца. Старик уже всё знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча обхватил своими жёсткими, старыми руками шею сына и зарыдал, как ребёнок.
Через три дня хоронили маленькую княгиню, и князь Андрей, прощаясь с нею, всходил по ступенькам катафалка. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, что вы со мной сделали?» — всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его что-то оторвалось, что он виноват в такой вине, которую ему не загладить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошёл и поцеловал её восковые ручки, спокойно и высоко лежавшие одна на другой на груди, и ему тоже лицо её сказало: «Ах, что и зачем вы это со мной сделали?» И старик озлобленно отвернулся, увидав это лицо.
Ещё через пять дней крестили молодого князя Николая Андреевича. Нянька поддерживала подбородком одеяльце, между тем как священник гусиным перышком мазал маслом сморщенные красные ладонки и ступеньки мальчика.
Дед-крёстный, дрожа и боясь уронить, обносил младенца вокруг помятой жестяной купели и передавал его крёстной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтобы не утопили ребёнка, сидел в другой комнате и ожидал окончания таинства. Он радостно взглянул на ребёнка, когда нянька принесла его, и одобрительно кивнул головой, когда нянька сообщила ему, что воск с волосками не утонул в купели, а поплыл по воде.