War and Peace · CHAPTER I

Князь Андрей прожил два года безвыездно в деревне.

Все те предприятия, которые были затеяны Пьером и не доведены им ни до какого результата, постоянно переходя от одного дела к другому, были исполнены князем Андреем без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда.

Он имел в высшей степени ту практическую цепкость, которой недоставало Пьеру, и без размахов и усилий с его стороны это давало ход делу.

Одно из его имений в триста душ крестьян было переведено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России); в других имениях барщина была заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая акушерка, и священник на жалованье учил детей крестьянских и дворовых грамоте.

Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и с сыном, бывшим еще у нянек; другую половину времени — в «Богучаровском монастыре», как в шутку называл князь Андрей свою усадьбу. Несмотря на выказываемое Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, князь Андрей усердно следил за ними, получал много книг и, к своему удивлению, замечал, когда к нему или к отцу его приезжали свежие люди из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике далеко отстали от него, сидевшего безвыездно в деревне.

Кроме занятий по имениям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.

Весною 1809-го года князь Андрей поехал в рязанские имения своего сына, которого он был опекуном.

Пригретый вешним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.

Переехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, овины, зеленя, спуск с снегом еще у моста, подъем по размытой глине, полосы жнивья и кое-где зазеленевшего кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко; ветру не слышно было. Береза, вся обсыпанная зелеными клейкими листьями, не шевелилась, и из-под прошлогоднего листа, поднимая их, вылезала, зеленея, первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березняку мелкие ели своей грубою вечною зеленью неприятно напоминали зиму. Лошади зафыркали, въехав в лес, и запотели.

Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствия кучера: он повернулся на козлах к барину.

— Ваше сиятельство, легко как! — сказал он, почтительно улыбаясь.

— Что?

— Легко, ваше сиятельство.

«Что он говорит? — подумал князь Андрей. — Об весне, что ли? — подумал он, оглядываясь по сторонам. — И то, всё зелено.... как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает. А дуба и не заметно. Да, вот он, дуб».

На краю дороги стоял дуб. Вероятно, в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это было огромное, в два обхвата дерево, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшею старыми болячками. С огромными своими неуклюже, несимметрично растопыренными корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянью весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

«Весна, и любовь, и счастие! — как будто говорил этот дуб. — И как не надоест вам один и тот же глупый, бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинаковые, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли — из спины, из боков. Как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».

Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он стоял посреди них, хмурый, неподвижный, безобразный и упрямый.

«Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб, — думал князь Андрей, — пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!»

Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-отрадных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь и пришел к тому же прежнему, спокойному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.

Prince Andrew had spent two years continuously in the country.

All the plans Pierre had attempted on his estates—and constantly changing from one thing to another had never accomplished—were carried out by Prince Andrew without display and without perceptible difficulty.

He had in the highest degree a practical tenacity which Pierre lacked, and without fuss or strain on his part this set things going.

On one of his estates the three hundred serfs were liberated and became free agricultural laborers—this being one of the first examples of the kind in Russia. On other estates the serfs’ compulsory labor was commuted for a quitrent. A trained midwife was engaged for Boguchárovo at his expense, and a priest was paid to teach reading and writing to the children of the peasants and household serfs.

Prince Andrew spent half his time at Bald Hills with his father and his son, who was still in the care of nurses. The other half he spent in “Boguchárovo Cloister,” as his father called Prince Andrew’s estate. Despite the indifference to the affairs of the world he had expressed to Pierre, he diligently followed all that went on, received many books, and to his surprise noticed that when he or his father had visitors from Petersburg, the very vortex of life, these people lagged behind himself—who never left the country—in knowledge of what was happening in home and foreign affairs.

Besides being occupied with his estates and reading a great variety of books, Prince Andrew was at this time busy with a critical survey of our last two unfortunate campaigns, and with drawing up a proposal for a reform of the army rules and regulations.

In the spring of 1809 he went to visit the Ryazán estates which had been inherited by his son, whose guardian he was.

Warmed by the spring sunshine he sat in the calèche looking at the new grass, the first leaves on the birches, and the first puffs of white spring clouds floating across the clear blue sky. He was not thinking of anything, but looked absent-mindedly and cheerfully from side to side.

They crossed the ferry where he had talked with Pierre the year before. They went through the muddy village, past threshing floors and green fields of winter rye, downhill where snow still lodged near the bridge, uphill where the clay had been liquefied by the rain, past strips of stubble land and bushes touched with green here and there, and into a birch forest growing on both sides of the road. In the forest it was almost hot, no wind could be felt. The birches with their sticky green leaves were motionless, and lilac-colored flowers and the first blades of green grass were pushing up and lifting last year’s leaves. The coarse evergreen color of the small fir trees scattered here and there among the birches was an unpleasant reminder of winter. On entering the forest the horses began to snort and sweated visibly.

Peter the footman made some remark to the coachman; the latter assented. But apparently the coachman’s sympathy was not enough for Peter, and he turned on the box toward his master.