Русский
На другой день, простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.
Уже было начало июня, когда он, подъезжая к дому, въехал в березовую рощу, где старый корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше раздавались в лесу, чем шесть недель тому назад; всё было полно, тенисто и густо, и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.
Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая, мокрая, глянцевитая, блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.
«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с которым мы были согласны, — подумал князь Андрей. — Да где он?» — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и, не узнавая, любовался на тот дуб, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого горя и недоверия — ничего не было видно. Сквозь столетнюю жесткую кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их.
«Да, это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна — и всё это вдруг вспомнилось ему.
«Нет, жизнь не кончена в тридцать один год, — вдруг окончательно, беспременно решил князь Андрей. — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!»
Приехав домой, князь Андрей решил ехать осенью в Петербург и придумал разные причины этого решения. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему нужно ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы прийти ему мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и были бы бессмысленны, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал, как прежде он мог на основании одинаковых бедных доводов разума очевидно унижать себя, полагая, что ему, после уроков жизни, опять было бы возможно верить в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совершенно другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия его не интересовали, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойной Лизы, которая с взбитыми à la grecque буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она не говорила уже прежних страшных слов мужу, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые слова, тайные, как преступление, мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женской красотой и любовью, которые перевернули всю его жизнь. И в эти-то минуты, когда кто-нибудь входил к нему, он бывал особенно сух, строг и в особенности неприятно логичен.
«Mon cher, — бывало скажет княжна Марья, входя в такую минуту, — Николушка нынче не может идти гулять: очень холодно».
«Ежели бы было тепло, — в такие минуты еще особенно сухо отвечал князь Андрей сестре, — то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть ему теплую одежду, которая для этого и придумана. Вот что следует из того, что холодно, а не то чтоб оставаться дома, когда ребенку нужен воздух», — говорил он с особенною логичностью, как бы наказывая кого-то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как это сушит мужчин умственная работа.