Русский
Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было самое время апогея славы молодого Сперанского и энергии его переворотов. В том самом августе, государь, едучи в коляске, ушибся ногой и пробыл три недели в Петергофе, видаясь каждый день и исключительно со Сперанским. В это же время готовились два знаменитые указа, взволновавшие общество, — об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежского асессора и статского советника, — и не только они, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий порядок управления России: судебный, административный и финансовый, от государственного совета до волостной управы. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр и которые он стремился осуществить при помощи своих сотрудников Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам в шутку называл comité de salut public.
Теперь всех их заменил на гражданской стороне Сперанский, на военной — Аракчеев. Князь Андрей, тотчас после своего приезда, как камергер, явился ко двору на выход. Государь, два раза встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею и прежде казалось, что он антипатичен государю и что государю неприятны его лицо и вся его личность, и во взгляде холодном, отталкивающем, который обратил на него государь, он еще более нашел подтверждение этого предположения. Придворные объяснили князю Андрею невнимание государя тем, что его величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.
«Я сам знаю, что я не властен в своих симпатиях и антипатиях, — думал князь Андрей, — стало быть, нечего и думать о том, чтобы представить лично государю мою записку о военном уставе, но дело само за себя будет говорить». Он рассказал о своей записке старому фельдмаршалу, другу своего отца. Фельдмаршал назначил ему свидание, ласково принял его и обещал доложить государю. Через несколько дней князю Андрею было объявлено, что ему надо явиться к военному министру, графу Аракчееву.
В назначенный день, в девять часов утра, князь Андрей явился в приемную графа Аракчеева.
Лично он не знал Аракчеева, никогда не видал его, и всё, что он слышал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.
«Он — военный министр, доверенное лицо государя; никому нет дела до личных свойств его; мне поручено рассмотреть мой проект, стало быть, он один и может дать ход ему», — думал князь Андрей, в числе многих важных и неважных лиц ожидая в приемной графа Аракчеева.
Князь Андрей во время своей службы, преимущественно адъютантской, видел много приемных важных лиц, и различные характеры этих приемных были ему ясны. У графа Аракчеева была совершенно особый характер приемной. На лицах неважных лиц, ожидающих очереди для аудиенции в приемной графа Аракчеева, выражались чувство робости и униженности; на лицах более чиновных выражалось общее чувство неловкости, скрытое под маской развязности и насмешки и над самим собою, и над своим положением, и над ожидаемым лицом. Одни ходили задумчиво взад и вперед, другие шептались и смеялись. Князь Андрей слышал прозвище «Сила Андреич» и слова: «дядя задаст» — в отношении графа Аракчеева. Один генерал (важное лицо), видимо обиженный тем, что должен был так долго ждать, сидел, перекладывая ноги, и презрительно улыбаясь сам себе.
Но как только отворялась дверь, на всех лицах выражалось одно чувство — страха. Князь Андрей во второй раз попросил дежурного адъютанта доложить о себе, но получил насмешливый взгляд и сказано было, что его черед придет в свое время. После того как введены были в кабинет министра дежурным адъютантом один за другим несколько лиц и выведены были из него, в ту страшную дверь впущен был и офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция этого офицера продолжалась долго. Вдруг из-за двери послышались неприятные звуки грубого голоса, и офицер с бледным лицом, дрожащими губами вышел оттуда и, схватившись за голову, прошел через приемную.
После этого князь Андрей был проведен к двери, и дежурный адъютант шепотом сказал: «Направо, к окну».
Князь Андрей вошел в простую опрятную комнату и увидал за столом сорокалетнего человека с длинною талией, с длинною, коротко обстриженною головой, с толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над тусклыми зеленовато-карими глазами и висящим красным носом. Аракчеев повернул к нему голову, не глядя на него.
— О чем вы просите? — спросил Аракчеев.
— Я ни о чем не прошу, ваше сиятельство, — тихо ответил князь Андрей.
Глаза Аракчеева обратились к нему.
— Садитесь, — сказал Аракчеев, — князь Болконский?
— Я ни о чем не прошу. Его величество государь изволил препроводить к вашему сиятельству представленный мною проект...
— Видите, любезнейший, я прочел ваш проект, — перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково и потом опять, не глядя на князя Андрея, постепенно переходя в ворчливо-презрительный тон. — Вы предлагаете новые военные законы? Законов много, а исполнить старые некому. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.
— Я приехал по воле его величества, чтобы узнать у вашего сиятельства, какой расчет вы полагаете дать представленной мной записке? — сказал князь Андрей учтиво.
— По вашей записке мною положена резолюция и препровождено в комитет. Я не одобряю, — сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. — Вот! — и он подал князю Андрею.
Поперек бумаги было нацарапано карандашом, без заглавных букв, с орфографическими ошибками и без знаков препинания: «неосновательно составлен ибо походит на подражание французскому воинскому уставу и от воинских артикулов без нужды отступая».
— В какой комитет передана записка? — спросил князь Андрей.
— В комитет по воинским уставам, и я рекомендовал назначить ваше сиятельство членом, но без жалованья.
Князь Андрей улыбнулся.
— Мне не нужно.
— Членом без жалованья, — повторил Аракчеев. — Имею честь... Э! Позвать следующего! Кто там еще? — крикнул он, кланяясь князю Андрею.