War and Peace · CHAPTER IX

В то время, как это всегда бывает, высшее общество, сходившееся при дворе и на больших балах, делилось на несколько кружков, имевших свои оттенки. В числе этих кружков самый большой был французский, кружок Наполеоновской alliance, — кружок графа Румянцева и Коленкура. В этом кружке Элен заняла одно из самых видных мест, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У ней бывали господа французского посольства и многие, известные своим умом и любезностью, принадлежавшие к этому направлению.

Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров и привезла оттуда эти связи с наполеоновскими знаменитостями. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон заметил ее в театре и, глядя на нее, сказал: «C'est un superbe animal». * Успех ее как красивой и изящной женщины не удивлял Пьера, потому что она стала еще красивее прежнего. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию «d'une femme charmante, aussi spirituelle que belle». *(2) Известный prince de Ligne писал ей письма на восьми страницах. Билибин сберегал свои mots, чтобы в первый раз произнести их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером у Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была в некотором роде сила. Пьер, знавший, что она была очень глупа, с странным чувством недоумения и страха иногда посещал ее вечера и обеды, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот-вот обман его откроется. Но потому ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому, что обманываемые сами находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d'une femme charmante, aussi spirituelle que belle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые пошлости и глупости, и все-таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.

* «Это превосходное животное».

* (2) «Прелестной женщины, столь же умной, сколь и красивой».

Пьер был именно тем мужем, который нужен был для блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur, никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но своею противоположностью изяществу и такту жены служащий выгодным для нее фоном. Пьер за эти два года, вследствие своей постоянной сосредоточенной занятости неинтересующими его делами и искреннего презрения ко всему остальному, приобрел в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, доброты и снисходительности ко всем, который не приобретается искусственно и потому внушает невольное уважение. Он входил в гостиную жены, как в театр, со всеми был знаком, всем одинаково рад и ко всем одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, не стесняясь тем, были ли тут «господа из посольства» или нет, лепеча, высказывал иногда совершенно не сообразные с настоящею минутой мнения. Но мнение о чудаке-муже самой «distinguée femme de Pétersbourg» так было установлено, что никто не принимал его выходки серьезно.

В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже имевший большой успех по службе, был после возвращения Элен из Эрфурта самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page и обращалась с ним, как с ребенком. Улыбка ее к нему была такая же, как ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Пьеру казалось, что Борис с особенною почтительностью, серьезно и с грустью смотрел на него. Эта оттеночная почтительность с грустью тоже тревожила Пьера. Пьер так мучительно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного его женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления, во-первых, тем, что он не был мужем своей жены, во-вторых, тем, что он не позволял себе подозревать.

«Нет, теперь она сделалась bluestocking, навсегда отказалась от прежних увлечений, — говорил он себе. — Не было примера, чтоб bluestocking имела сердечные увлечения». Он говорил себе это, и, неизвестно откуда почерпнутое, он верил этому. Но, странно, присутствие Бориса в гостиной жены (а он почти всегда бывал) производило физическое действие на Пьера: оно связывало ему все члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.

«Что за странная антипатия, — думал Пьер, — а прежде он мне даже очень нравился».

В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера за всё это время происходила сложная и трудная работа внутреннего развития, которая многое открывала ему и приводила его ко многим духовным сомнениям и радостям.

At that time, as always happens, the highest society that met at court and at the grand balls was divided into several circles, each with its own particular tone. The largest of these was the French circle of the Napoleonic alliance, the circle of Count Rumyántsev and Caulaincourt. In this group Hélène, as soon as she had settled in Petersburg with her husband, took a very prominent place. She was visited by the members of the French embassy and by many belonging to that circle and noted for their intellect and polished manners.

Hélène had been at Erfurt during the famous meeting of the Emperors and had brought from there these connections with the Napoleonic notabilities. At Erfurt her success had been brilliant. Napoleon himself had noticed her in the theater and said of her: “C’est un superbe animal.” * Her success as a beautiful and elegant woman did not surprise Pierre, for she had become even handsomer than before. What did surprise him was that during these last two years his wife had succeeded in gaining the reputation “d’ une femme charmante, aussi spirituelle que belle.” *(2) The distinguished Prince de Ligne wrote her eight-page letters. Bilíbin saved up his epigrams to produce them in Countess Bezúkhova’s presence. To be received in the Countess Bezúkhova’s salon was regarded as a diploma of intellect. Young men read books before attending Hélène’s evenings, to have something to say in her salon, and secretaries of the embassy, and even ambassadors, confided diplomatic secrets to her, so that in a way Hélène was a power. Pierre, who knew she was very stupid, sometimes attended, with a strange feeling of perplexity and fear, her evenings and dinner parties, where politics, poetry, and philosophy were discussed. At these parties his feelings were like those of a conjuror who always expects his trick to be found out at any moment. But whether because stupidity was just what was needed to run such a salon, or because those who were deceived found pleasure in the deception, at any rate it remained unexposed and Hélène Bezúkhova’s reputation as a lovely and clever woman became so firmly established that she could say the emptiest and stupidest things and everybody would go into raptures over every word of hers and look for a profound meaning in it of which she herself had no conception.

* “That’s a superb animal.”

* (2) “Of a charming woman, as witty as she is lovely.”

Pierre was just the husband needed for a brilliant society woman. He was that absent-minded crank, a grand seigneur husband who was in no one’s way, and far from spoiling the high tone and general impression of the drawing room, he served, by the contrast he presented to her, as an advantageous background to his elegant and tactful wife. Pierre during the last two years, as a result of his continual absorption in abstract interests and his sincere contempt for all else, had acquired in his wife’s circle, which did not interest him, that air of unconcern, indifference, and benevolence toward all, which cannot be acquired artificially and therefore inspires involuntary respect. He entered his wife’s drawing room as one enters a theater, was acquainted with everybody, equally pleased to see everyone, and equally indifferent to them all. Sometimes he joined in a conversation which interested him and, regardless of whether any “gentlemen of the embassy” were present or not, lispingly expressed his views, which were sometimes not at all in accord with the accepted tone of the moment. But the general opinion concerning the queer husband of “the most distinguished woman in Petersburg” was so well established that no one took his freaks seriously.