Русский
Граф Илья Андреевич Ростов вышел из предводителей, потому что это место было сопряжено с слишком большими расходами; но дела его не поправлялись. Наташа и Николай часто видели тайные, беспокойные совещания родителей и слышали толки о продаже богатого родового ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такой большой прием, и жизнь в Отрадном велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля были полны живущими, и за стол продолжали садиться более двадцати человек. Все это были свои люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер — музыкант с женой, Фогель — танцовальный учитель с семейством, Белова — старая девица, воспитывавшаяся в доме, и многие другие, как-то: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше и выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда, как прежде, но нить жизни шла та же, без которой граф и графиня не могли представить себе жизни. Та же была охота, даже увеличенная Николаем, те же пятьдесят лошадей и пятнадцать грумов в конюшне, те же дорогие подарки в именины и торжественные обеды на весь уезд; те же графские висты и бостон, за которыми он, — распуская всем на вид карты, давал каждый день сотни проигрывать соседям, которые смотрели на право составлять партию графа Ильи Андреича как на самый выгодный оброк.
Граф, как в огромной сети, путался в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутан, и с каждым шагом все более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня с любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каков он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детей разорения, и что она ищет средств помочь горю. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство: женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда и что ежели Николай откажется от партии, которую она нашла для него, придется навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных отца и матери, известная Ростовым с детства, и теперь, по случаю смерти последнего из ее братьев, богатая невеста.
Графиня писала прямо к Жюли, матери в Москве, предлагая брак ее дочери с Николаем, и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна и что все будет зависеть от склонности ее дочери. Она приглашала Николая приехать в Москву.
Несколько раз графиня с слезами на глазах говорила сыну, что, теперь, когда обе дочери ее пристроены, ее единственное желание — видеть его женатым, и что она легла бы в гроб спокойная, ежели бы это было. Потом она говорила, что знает прекрасную девушку и старалась выведать его мнение о женитьбе.
В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю ехать в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался, к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она сказала ему, что единственное средство поправить дела — это женитьба его на Жюли.
— Но, маменька, ежели я полюбил бы девушку без состояния, неужели вы бы потребовали, чтоб я пожертвовал чувством и честью для состояния? — спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и только желая показать свое благородство.
— Нет, ты не понял меня, — сказала мать, не умея оправдаться. — Ты не понял меня, Николенька. Я желаю твоего счастья, — прибавила она, чувствуя, что она говорит неправду, что она запуталась. Она заплакала.
— Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я отдам всю жизнь, все, чтоб вас успокоить, — сказал Николай. — Я всем пожертвую для вас, даже своими чувствами.
Но графиня не так хотела ставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, ей самой хотелось пожертвовать ему.
— Нет, ты не понял меня, не будем говорить, — сказала она, утирая слезы.
— Да может быть, я люблю бедную девушку, — говорил сам себе Николай. — Что ж, мне пожертвовать чувством и честью за состояние? Мне удивительно, как маменька могла говорить мне это. Оттого что Соня бедна, так я и не могу любить ее, — думал он, — не могу отвечать на ее верную, преданную любовь? А наверно с ней я был бы счастливее, чем с какой-нибудь куклой Жюли. Я всегда могу пожертвовать чувством для блага родных, — говорил он себе, — но чувством я не могу повелевать. Ежели я люблю Соню, то чувство это для меня сильнее и выше всего.
Николай не поехал в Москву, и графиня не возобновляла с ним разговора о женитьбе. Она с грустью, а иногда и с раздражением видела признаки растущей привязанности между её сыном и бесприданницей Соней. Хотя она винила себя за это, она не могла удержаться от ворчания на Соню и тревоги за неё, часто придираясь к ней без причины, обращаясь к ней чопорно: «моя милая», и употребляя в разговоре официальное «вы» вместо интимного «ты». Добросердечная графиня тем более досадовала на Соню, что эта бедная, черноглазая племянница её была так кротка, так добра, так преданно благодарна своим благодетелям и так верно, неизменно и бескорыстно влюблена в Николая, что не было никаких оснований найти в ней какой-либо недостаток.
Николай проводил дома последние дни своего отпуска. Пришло четвёртое письмо от князя Андрея, из Рима, в котором он писал, что давно уже был бы на пути в Россию, если бы его рана неожиданно не открылась в тёплом климате, что принуждает его отложить свой приезд до начала нового года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, находила то же утешение в этой любви и, как и прежде, была готова отдаваться всем радостям жизни; но в конце четвёртого месяца разлуки с ним она начала испытывать приступы уныния, с которыми не могла совладать. Ей было жаль себя: жаль, что она всё это время пропадала даром и никому не была нужна, — тогда как она чувствовала себя столь способной любить и быть любимой.
В доме Ростовых было невесело.