Русский
Вскоре после рождественских праздников Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом своем решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, что происходило между ними, и ожидавшая этого признания, молча выслушала его и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет, но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. Николай в первый раз почувствовал, что мать недовольна им, что, несмотря на всю ее любовь к нему, она не уступит ему. Она холодно, не глядя на сына, послала за мужем, и когда он пришел, хотела кратко и холодно сообщить ему, в чем дело, в присутствии сына, но не могла удержаться: заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно увещевать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздыхая и, очевидно, смущенный, скоро замолчал и пошел к графине. Во всех столкновениях с сыном граф не покидало сознание своей виновности перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони. Он в этом случае только живее вспомнил, что если бы дела не были расстроены, нельзя было и желать лучшей жены для Николая, чем Соня; и что виноват в расстройстве дел только он один с своими Митенькой и своими непреодолимыми привычками.
Отец и мать более не говорили об этом деле с сыном, но несколько дней после того графиня позвала Соню и с жестокостью, которой никто не ожидал от нее, упрекнула племянницу в том, что она заманивает Николая, в неблагодарности. Соня, молча, с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала того, чего от нее требовали. Она готова была всем пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была ее любимою мыслью; но в этом случае она не могла понять, чем и для чего ей нужно жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но не могла также не любить Николая и не знать, что счастие его зависело от этой любви. Она молчала и грустила и не отвечала. Николай, как ему казалось, не в силах был перенести этого положения и пошел объясняться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на его брак, то угрожал матери тем, что ежели его будут преследовать Соней, то он сейчас же тайно женится на ней.
Графиня, с холодностию, которой не видел никогда сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что она никогда не признает этою интриганкою своею дочерью.
Взбешенный словом интриганка, Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтобы она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели так, то он в последний раз говорит... Но он не успел сказать того решительного слова, которое, судя по выражению его лица, с ужасом ожидала мать и которое, может быть, навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.
— Николенька, ты говоришь вздор! Замолчи, замолчи, я тебе говорю, замолчи!.. — почти закричала она, чтобы заглушить его голос.
— Мама, голубушка, это совсем не потому... душенька моя, бедная, — обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва с сыном, с ужасом смотрела на него, но, по упорству и увлечению борьбы, не хотела и не могла сдаться.
— Николенька, я тебе объясню, ты уйди, — послушайте, мама голубушка, — сказала она матери.
Слова ее были бессвязны, но цели, которую она преследовала, достигли.
Графиня, тяжело рыдая, спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватившись за голову, и вышел из комнаты.
Наташа принялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил от матери обещание, что Соня не будет притесняема, а сам дал слово, что он ничего не предпримет тайно от родителей.
С твердым намерением, устроивши свои дела в полку, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный, серьезный, в разладе с родителями, но, как ему казалось, страстно влюбленный, уехал в начале января в полк.
После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее, чем когда-нибудь. Графиня заболела от душевного расстройства.
Соня была несчастлива и от разлуки с Николаем, и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с нею графиня. Граф более чем когда-нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавшим каких-нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло их откладывать день за днем отъезд.
Наташа, перенесшая первый период разлуки со своим женихом легко и даже весело, теперь с каждым днем становилась более взволнованной и нетерпеливой. Мысль, что ее лучшие дни, которые она употребила бы на любовь к нему, пропадают даром, ни для кого не принося пользы, неотступно мучила ее. Его письма большей частью раздражали ее. Ей было больно думать, что в то время как она жила только мыслью о нем, он жил настоящей жизнью, видел новые места, новых людей, которые интересовали его. Чем интереснее были его письма, тем досаднее ей было. Ее письма к нему, вместо того чтобы приносить ей утешение, казались ей утомительной и искусственной обязанностью. Она не могла писать, потому что не могла представить себе возможности искренне выразить в письме хотя бы тысячную долю того, что она выражала голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему официальные, однообразные и сухие письма, которым сама не придавала никакого значения, и в черновиках которых графиня исправляла ее орфографические ошибки.
Здоровье графини все еще не улучшалось, но откладывать поездку в Москву дольше было невозможно. Нужно было заказывать приданое Наташи и продавать дом. Кроме того, князя Андрея ждали в Москве, где проводил зиму старый князь Болконский, и Наташа была уверена, что он уже приехал.
Итак, графиня осталась в деревне, а граф, взяв с собой Соню и Наташу, в конце января поехал в Москву.