Русский
Ростову было приказано отыскать Кутузова и государя близ деревни Працен. Но ни их, ни одного начальника там не было, только беспорядочные толпы разнородных войск. Он погонял свою уже уставшую лошадь, чтобы поскорее миновать эти толпы, но чем дальше он ехал, тем беспорядочнее они становились. Большая дорога, на которую он выехал, была запружена колясками, экипажами всякого рода и русскими и австрийскими солдатами всех родов оружия, ранеными и неранеными. Вся эта масса гудела и толкалась в смятении под мрачным впечатлением ядер, летевших с французских батарей, расположенных на Праценских высотах.
— Где государь? Где Кутузов? — спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, но ни от кого не получал ответа.
Наконец, схватив солдата за воротник, он заставил его ответить.
— Эх, брат! Все давно удрали! — сказал солдат, чему-то смеясь и высвобождаясь.
Оставив этого солдата, видимо пьяного, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора какой-то важной особы и начал расспрашивать его. Тот объявил, что государь около часа тому назад проехал во весь дух в карете по этой самой дороге и что он опасно ранен.
— Быть не может! — сказал Ростов. — Должно быть, кто-нибудь другой.
— Я сам видел, — отвечал человек с самоуверенной усмешкой. — Уж мне ли не знать государя, сколько раз я его видел в Петербурге. Я его так же видел, как вот вас. Сидит в карете, бледный-пребледный. Как они четырех вороных-то пустили! Господи, прогремели мимо! Пора бы уж мне знать и царских лошадей, и Илью Иваныча. Кажется, Илья никого, кроме государя, не возит!
Ростов отпустил лошадь и хотел ехать дальше, как проходивший мимо раненый офицер обратился к нему:
— Вам кого нужно? — спросил он. — Главнокомандующего? Так убит ядром — в грудь ударило, перед нашим полком.
— Не убит, а ранен! — поправил его другой офицер.
— Кто? Кутузов? — спросил Ростов.
— Не Кутузов, а как его, ну, всё равно... живых-то мало осталось. Ступайте вон туда, в эту деревню, там все начальники собрались, — сказал офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и пошёл дальше.
Ростов поехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Теперь нельзя было сомневаться. И Ростов ехал в ту сторону, которую ему указали, и за которой виднелись башни и церковь. К чему было торопиться? Что теперь ему было сказать государю или Кутузову, даже если бы они были живы и не ранены?
— Ступайте этой дорогой, ваше благородие, тут вас сразу убьют! — крикнул ему солдат. — Тут убьют!
— Ах, что ты говоришь! — сказал другой. — Куда ему ехать? Тут ближе.
Ростов задумался и поехал именно в ту сторону, где ему говорили, что его убьют.
«Теперь всё равно. Если государь ранен, разве я стану спасать себя?» — думал он. Он въехал в то пространство, где больше всего народу погибло, спасаясь бегством от Працена. Французы ещё не занимали этого места, а русские — невредимые и легко раненные — уже давно покинули его. По всему полю, как кучи навоза на отлично возделанной пашне, лежало по десяти, по пятнадцати убитых и раненых на каждые две десятины. Раненые сползались по двое, по трое, и слышались их мучительные крики и стоны, иногда притворные — как казалось Ростову. Он пустил лошадь рысью, чтобы не видеть всех этих страдальцев, и ему было страшно — страшно не за свою жизнь, а за ту храбрость, которая ему нужна была и которой, он знал, не выдержит при виде этих несчастных.
Французы, переставшие стрелять по этому полю, усеянному мёртвыми и ранеными, где уже некого было убивать, увидев проезжавшего по нему адъютанта, навели на него пушку и пустили несколько ядер. Ощущение этих страшных свистящих звуков и окружающих трупов слилось для Ростова в одно чувство ужаса и жалости к самому себе. Он вспомнил последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, — подумал он, — если бы увидела меня теперь здесь, на этом поле, с направленными на меня пушками?»
В деревне Госерядек стояли русские войска, отходившие с поля сражения; хотя они еще находились в некотором расстройстве, но беспорядок был меньший. Французские пушки сюда не долетали, и ружейная пальба слышалась далеко. Здесь все ясно видели и говорили, что сражение проиграно. Никто из тех, кого спрашивал Ростов, не мог сказать ему, где государь или Кутузов. Иные говорили, что слух о ранении государя верен, другие — что нет, и объясняли ложную молву, распространившуюся по тому случаю, что коляска государя действительно скакала с поля сражения с бледным и перепуганным обер-гофмаршалом графом Толстым, который выезжал на поле битвы с прочими лицами свиты государя. Один офицер сказал Ростову, что видел кого-то из главной квартиры за деревней, влево, и туда поехал Ростов, не надеясь никого найти, а только чтобы успокоить совесть. Проехав версты две и миновав последние русские войска, он увидел близ огорода с канавой около него двух всадников, обращенных к канаве. Один, с белым плюмажем на шляпе, показался Ростову знакомым; другой на прекрасной гнедой лошади (которую Ростову будто бы где-то случалось видеть) подъехал к канаве, ударил лошадь шпорами, пустил ее на волю и легко перескочил. Только немного земли осыпалось с насыпи под задними копытами лошади. Круто повернув лошадь, он опять перескочил канаву и почтительно обратился к всаднику с белыми плюмажами, очевидно предлагая ему сделать то же. Всадник, фигура которого показалась Ростову знакомой и невольно приковала его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого и обожаемого монарха.
«Но не может быть, чтобы он, один, среди этого пустого поля!» — подумал Ростов. В эту минуту Александр повернул голову, и Ростов увидел любимые черты, так глубоко запечатленные в его памяти. Государь был бледен, щеки его ввалились, глаза запали, но прелесть, кротость черт его стали еще больше. Ростов был счастлив тем убеждением, что слухи о ранении государя ложны. Он был счастлив, что видит его. Он знал, что может и даже должен подъехать прямо к нему и передать поручение, которое приказал ему Долгоруков.
Но как юноша влюбленный дрожит, теряется и не смеет вымолвить то, что он передумал по ночам, а смотрит вокруг себя за помощью или случаем отсрочки и бегства, когда желанная минута настала и он наедине с нею, так и Ростов, достигнув теперь того, чего желал более всего на свете, не знал, как подъехать к государю, и тысяча причин приходила ему в голову, отчего это будет неудобно, неприлично и невозможно сделать.
«Что! как будто я рад случаю воспользоваться тем, что он один и уныл! Чужое лицо может показаться ему неприятным или тяжелым в эту минуту горя; к тому же что я скажу ему теперь, когда у меня сердце замирает и рот сохнет при одном виде его?» Ни одной из бесчисленных речей к государю, сочиненных им в воображении, он не мог теперь припомнить. Те речи были предназначены совсем для других условий, они были большею частью для произнесения в минуту победы и торжества, обыкновенно когда он умирал от ран и государь благодарил его за геройские дела, и умирая он выражал ту любовь, которую доказывали его подвиги.
«К тому же как могу я спросить у государя приказаний для правого фланга теперь, когда уже почти четыре часа и сражение проиграно? Нет, конечно, не должен я подходить к нему, не должен нарушать его размышлений. Лучше умереть тысячу раз, чем подвергнуться опасности получить от него недобрый взгляд или дурное мнение», — решил Ростов; и печально, с полным отчаяния сердцем, он поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на царя, который всё еще оставался в том же нерешительном положении.
Пока Ростов так рассуждал сам с собой и печально уезжал, капитан фон Толь случайно подъехал к тому же месту и, увидев государя, тотчас подскакал к нему, предложил свои услуги и помог ему пешком перейти канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблоней, и фон Толь остался подле него. Ростов издали с завистью и раскаянием видел, как фон Толь долго и горячо говорил с государем и как государь, очевидно плача, закрыл глаза рукой и пожал руку фон Толя.
«И я мог бы быть на его месте!» — подумал Ростов и, едва удерживая слезы жалости к государю, поехал дальше в полном отчаянии, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Отчаяние его было тем сильнее, что он чувствовал причиной своей горести собственную слабость.
Он мог... не только мог, но должен был подойти к государю. Это был единственный случай выказать свою преданность императору, и он не воспользовался им... «Что я сделал?» — подумал он. И он повернул назад и галопом поскакал к тому месту, где видел государя, но за канавой теперь уже никого не было. Только проезжали кое-какие телеги и экипажи. От одного из ямщиков он узнал, что штаб Кутузова недалеко, в той деревне, куда ехали повозки. Ростов поехал за ними. Перед ним шел кучер Кутузова, ведя лошадей в попонах. Потом ехала телега, а сзади шел старый, кривоногий дворовый человек в остроконечной шапке и овчинном тулупе.
— Тит! я говорю, Тит! — сказал кучер.
— Чего? — отозвался старик рассеянно.
— Иди, Тит! Помолоти маленько!
— Эх, дурак! — сказал старик, сердито сплюнув. Некоторое время прошло в молчании, и та же шутка повторилась.
До пяти часов вечера сражение было проиграно во всех пунктах. Более ста пушек было уже в руках французов.
Пржибышевский со своим корпусом сложил оружие. Другие колонны, потеряв половину людей, отступали расстроенными, смешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова смешавшись, толпились у прудов и на плотине у деревни Аугеста.
В пятом часу только у плотины Аугеста еще слышалась горячая канонада французов, расставивших многочисленные батареи на скатах Праценских высот и бивших по нашим отступавшим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наши войска. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старый мельник, развешивая сети, а внук его, засучив рукава рубашки, перебирал серебристую трепещущую рыбу в кадке; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, — на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, переступая через умирающих и убивая друг друга, для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, также быть убитыми.
Каждые десять секунд, равномерно, как будто не жалея людей, шлепались ядра и бомбы в этой густой толпе, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли около.
Долохов — теперь уже офицер — раненный в руку, пешком, вместе с полковым командиром верхом и человеком десятью своей роты, представлял собою остаток целого полка. Теснимые толпой, они втиснулись в подступ к плотине и, зажатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала её. Одно ядро убило кого-то позади их, другое упало впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, подвинулась на несколько шагов и опять остановилась.
«Пройди эти сто шагов, и наверное спасен; постой еще две минуты, и наверное погиб», — думал каждый.
Долохов, стоявший в середине толпы, бросился к краю плотины, сбивая с ног двух солдат, и сбежал на скользкий лед, покрывавший пруд.
— Сворачивай! — закричал он, прыгая по льду, который затрещал под ним; — сворачивай! — кричал он на орудие. — Держит!..
Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что он не только под пушкой или толпой, но под ним одним сейчас оборвется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Полковой командир верхом у въезда поднял руку и открыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер зашипело так низко над толпой, что все нагнулись. Что-то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошади в лужу крови. Никто не взглянул на него, не подумал поднять его.
— Ступай на лед, по льду! Пойдем! сворачивай! Ай! не слышишь? Пойдем! — вдруг послышались бесчисленные голоса после того, как ядро ударило генерала, сами не зная, что и зачем они кричали.
Одно из задних орудий, въезжавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины побежали на замерзший пруд. Под одним из передних солдат лед треснул, и одна нога вошла в воду. Он хотел поправиться и провалился по пояс. Ближайшие солдаты замялись, орудийный пристав остановил лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «На лед ступай, что ж стал! пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, бывшие близ орудия, махали руками и били лошадей, чтобы заставить их перевертываться и двигаться. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, проломился громадной глыбой, и человек сорок, бывших на нем, бросились кто вперед, кто назад, потопляя друг друга.
Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.