War and Peace · CHAPTER IX

Пол сцены состоял из гладких досок, по бокам стоял расписной картон, изображавший деревья, а сзади был натянут холст на досках. В центре сцены сидели девушки в красных лифах и белых юбках. Одна очень полная девица в белом шелковом платье сидела особняком на низкой скамье, к спинке которой был приклеен кусок зеленого картона. Все они что-то пели. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к суфлерской будке, и человек в обтягивающих шелковых панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом в руках, подошел к ней и начал петь, размахивая руками.

Сначала один пел человек в обтягивающих панталонах, потом она, потом оба остановились, пока оркестр играл, и мужчина перебирал руку девицы в белом, очевидно выжидая такта, чтобы начать петь с нею. Они спели вместе, и все в театре начали аплодировать и кричать, а мужчина и женщина на сцене — представлявшие любовников — начали улыбаться, раскидывать руки и кланяться.

После деревенской жизни и в своем теперешнем серьезном настроении всё это показалось Наташе гротескным и удивительным. Она не могла следить за оперой, даже слушать музыку; она видела только расписной картон и странно одетых мужчин и женщин, которые двигались, говорили и пели так странно при этом ярком свете. Она знала, что всё это должно было изображать, но это было так претенциозно-ложно и неестественно, что ей сначала стало стыдно за актеров, а потом смешно на них. Она смотрела в лица публики, ища в них того же чувства насмешки и недоумения, которое испытывала сама, но все они, казалось, внимательно следили за происходившим на сцене и выражали удовольствие, казавшееся Наташе притворным. «Должно быть, так и надо!» — подумала она. Она всё оглядывалась поочередно на ряды напомаженных голов в партере, потом на полуобнаженных женщин в ложах, особенно на Элен в соседней ложе, которая — видимо совсем раздетая — сидела с тихой, спокойной улыбкой, не сводя глаз со сцены. И чувствуя яркий свет, заливавший всё помещение, и теплый воздух, нагретый толпой, Наташа мало-помалу стала переходить в состояние опьянения, которого не испытывала уже давно. Она не сознавала, кто она и где, и что происходит перед нею. Глядя и думая, страннейшие фантазии неожиданно и бессвязно проносились в ее уме: ей пришла мысль вскочить на край ложи и спеть арию, которую пела актриса, потом ей захотелось дотронуться веером до старого господина, сидевшего недалеко от нее, потом наклониться к Элен и пощекотать ее.

В ту минуту, когда всё затихло перед началом песни, дверь, ведшая в партер с той стороны, которая была ближе к ложе Ростовых, скрипнула, и послышались шаги опоздавшего. «Вот Курагин!» — шепнул Шиншин. Графиня Безухова, улыбаясь, обернулась к вошедшему, и Наташа, проследив направление этого взгляда, увидела необыкновенно красивого адъютанта, подходившего к их ложе с самоуверенной, но почтительной осанкой. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на бале в Петербурге. Теперь он был в адъютантском мундире с одним эполетом и аксельбантом. Он шел сдержанной развязной походкой, которая была бы смешна, если бы он не был так хорош собой и если бы на его красивом лице не лежало выражение добродушного самодовольства и веселости. Несмотря на то, что шло представление, он неторопливо прошел по ковровому проходу, слегка звякая шпорами и саблей и держа высоко свою надушенную красивую голову. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил хорошо замотанную перчаткой руку на край ее ложи, кивнул ей и, наклонившись вперед, задал вопрос, сделав движение в сторону Наташи.

— Mais charmante! [Очаровательна!] — сказал он, очевидно относя это к Наташе, которая не совсем расслышала его слова, но поняла их по движению губ. Потом он занял место в первом ряду кресел и сел подле Долохова, дружески и запросто толкнув локтем того самого Долохова, которого другие так заискивающе почитали. Он весело подмигнул ему, улыбнулся и положил ногу на барьер оркестра.

— Как брат похож на сестру, — заметил граф. — И какие оба красавцы!

Шиншин, понизив голос, начал рассказывать графу какую-то интригу Курагина в Москве, и Наташа старалась прислушаться, именно потому, что он сказал, что она «charmante».

Первый акт кончился. В партере все стали двигаться, выходить и входить.

Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял их поздравления и, подняв брови с рассеянной улыбкой, передал Наташе и Соне приглашение своей невесты на свадьбу и ушел. Наташа с веселой, кокетливой улыбкой говорила с ним и поздравляла с предстоящей свадьбой того самого Бориса, в которого она прежде была влюблена. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё казалось простым и естественным.

Едва одетая Элен улыбалась всем одинаково, и Наташа улыбнулась Борису такою же улыбкой.

Ложа Элен была наполнена и окружена из партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперебой желали показать всем, что знают ее.

В течение всего этого антракта Курагин стоял с Долоховым впереди оркестра, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорит про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтоб он видел ее профиль, в том виде, который, по ее понятиям, был самый выгодный для нее. Прежде начала второго акта, в партере появился Пьер. Ростовы не видали его с самого своего приезда. Лицо его было грустное; он с тех пор, как Наташа видела его последний раз, еще потолстел. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и начал что-то говорить ему, глядя на ложу Ростовых и указывая на нее. Пьер, увидав Наташу, оживился и, поспешно идя по рядам, направился к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и, улыбаясь, долго разговаривал с Наташей. Во время разговора с Пьером Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и что-то ей сказало, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он, почти улыбаясь, смотрел прямо в ее глаза таким восхищенным, ласкающим взглядом, что казалось странно быть так близко от него, так смотреть на него, быть так уверенною, что он любуется ею, и не быть с ним знакомою.

Во втором акте были декорации, представляющие памятники, и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе, и заиграли в басах рога и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях, и люди эти махали руками, и в руках у них было что-то вроде кинжалов. Потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то металлическое, и все стали на колени и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.

Во время этого акта Наташа каждый раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так увлечен ею, и ей не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное.

Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых — всю свою грудь совершенно открытую — и, поманив к себе пальцем в перчатке старого графа, не обращая внимания на входивших к ней в ложу, начала, любезно улыбаясь, говорить с ним.

— Ежели вы не узнаете меня, то познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, — сказала она. — Я про них слышала на весь город, а не знакома с ними.

Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятно было похвалы от этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.

— Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, — говорила Элен. — И как вам не стыдно зарывать такие бриллианты в деревне!

Графиня Безухова, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она умела сказать то, чего не думала, и в особенности польстить, совершенно просто и натурально.

— Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерями. Я теперь, впрочем, недолго здесь. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я про вас много слышала еще в Петербурге и хотела познакомиться с вами, — сказала она Наташе с своей однообразною, прекрасною улыбкой. — Я про вас слышала от моего пажа, Друбецкого. Вы слышали, он женится? И от друга моего мужа, Болконского, князя Андрея Болконского, — прибавила она с особенною значительностью, намекая этим на отношения его к Наташе. — Чтобы лучше познакомиться, она попросила, чтобы одна из барышень пересела в ее ложу на остальное представление, и Наташа перешла к ней.

Декорации третьего акта представляли дворец, в котором горело много свечей и висели картины рыцарей с коротенькими бородками. Посредине, вероятно, стояли король и королева. Король замахал правою рукой, видимо робея, пропел что-то дурно и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной сорочке, с распущенными волосами, и стояла подле трона. Она печально пропела что-то, обращаясь к королеве; но король строго махнул рукою, и с боков вышли мужчины и женщины с голыми ногами и начали танцевать все вместе. Потом заиграли скрипки очень тонко и весело, и одна из женщин с толстыми голыми ногами и с тоненькими руками, отделяясь от других, пошла за кулисы, поправила свой корсаж, вышла на средину и начала прыгать и бить одну ногу о другую быстро. В партере все хлопали и кричали «браво». Потом один мужчина стал в угол. Заиграли громче в оркестре цимбалы и трубы, и этот один мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и мельчить ногами. (Это был мусье Жорж, получавший за это искусство шестьдесят тысяч рублей в год.) Все в партере, в ложах и райке начали изо всех сил хлопать и кричать, и человек остановился и начал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцевали еще другие мужчины и женщины с голыми ногами. Потом опять закричал король под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенных септим, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавес опустился. Опять страшный шум и треск поднялся между зрителями, и все с восторженными лицами начали кричать: «Жорж! Жорж! Жорж!» Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.

— Не правда ли, что Жорж прелестен? — сказала Элен, обращаясь к Наташе.

— Да, — отвечала Наташа.

The floor of the stage consisted of smooth boards, at the sides was some painted cardboard representing trees, and at the back was a cloth stretched over boards. In the center of the stage sat some girls in red bodices and white skirts. One very fat girl in a white silk dress sat apart on a low bench, to the back of which a piece of green cardboard was glued. They all sang something. When they had finished their song the girl in white went up to the prompter’s box and a man with tight silk trousers over his stout legs, and holding a plume and a dagger, went up to her and began singing, waving his arms about.

First the man in the tight trousers sang alone, then she sang, then they both paused while the orchestra played and the man fingered the hand of the girl in white, obviously awaiting the beat to start singing with her. They sang together and everyone in the theater began clapping and shouting, while the man and woman on the stage—who represented lovers—began smiling, spreading out their arms, and bowing.

After her life in the country, and in her present serious mood, all this seemed grotesque and amazing to Natásha. She could not follow the opera nor even listen to the music; she saw only the painted cardboard and the queerly dressed men and women who moved, spoke, and sang so strangely in that brilliant light. She knew what it was all meant to represent, but it was so pretentiously false and unnatural that she first felt ashamed for the actors and then amused at them. She looked at the faces of the audience, seeking in them the same sense of ridicule and perplexity she herself experienced, but they all seemed attentive to what was happening on the stage, and expressed delight which to Natásha seemed feigned. “I suppose it has to be like this!” she thought. She kept looking round in turn at the rows of pomaded heads in the stalls and then at the seminude women in the boxes, especially at Hélène in the next box, who—apparently quite unclothed—sat with a quiet tranquil smile, not taking her eyes off the stage. And feeling the bright light that flooded the whole place and the warm air heated by the crowd, Natásha little by little began to pass into a state of intoxication she had not experienced for a long while. She did not realize who and where she was, nor what was going on before her. As she looked and thought, the strangest fancies unexpectedly and disconnectedly passed through her mind: the idea occurred to her of jumping onto the edge of the box and singing the aria the actress was singing, then she wished to touch with her fan an old gentleman sitting not far from her, then to lean over to Hélène and tickle her.

At a moment when all was quiet before the commencement of a song, a door leading to the stalls on the side nearest the Rostóvs’ box creaked, and the steps of a belated arrival were heard. “There’s Kurágin!” whispered Shinshín. Countess Bezúkhova turned smiling to the newcomer, and Natásha, following the direction of that look, saw an exceptionally handsome adjutant approaching their box with a self-assured yet courteous bearing. This was Anatole Kurágin whom she had seen and noticed long ago at the ball in Petersburg. He was now in an adjutant’s uniform with one epaulet and a shoulder knot. He moved with a restrained swagger which would have been ridiculous had he not been so good-looking and had his handsome face not worn such an expression of good-humored complacency and gaiety. Though the performance was proceeding, he walked deliberately down the carpeted gangway, his sword and spurs slightly jingling and his handsome perfumed head held high. Having looked at Natásha he approached his sister, laid his well gloved hand on the edge of her box, nodded to her, and leaning forward asked a question, with a motion toward Natásha.